— И вот ещё! Помнишь, как ты забыл купить мне цветы на день рождения?
Я медленно опустил вилку на тарелку. Борщ остыл, макароны превратились в слипшуюся массу. Аппетит испарился вместе с последними остатками терпения.
— Таня, это было четырнадцать лет назад.
— И что? — она развела руками, её голос перешёл на привычно-обиженную октаву. — Разве от этого становится менее обидно? Ты вообще помнишь, что я тогда чувствовала?
Помню. Господи, как же я помню. Потому что она напоминает мне об этом минимум дважды в год — на каждый день рождения и восьмое марта. Словно заведённая. Словно кто-то включает в её голове аудиозапись под названием "Твои косяки, полное собрание сочинений".
Мы познакомились в универе. Я — будущий инженер, она — будущий экономист. Романтика была типичная для начала двухтысячных: долгие прогулки по набережной, кино в "Планете", первый поцелуй под снегом. Я тогда думал, что встретил ту самую — умную, красивую, с искромётным чувством юмора.
А может, и встретил. Только вот чувство юмора куда-то делось. Зато появилась фотографическая память на все мои промахи.
— Таня, мы уже это обсуждали. Много раз. Я извинился тогда, извиняюсь сейчас. Что ещё нужно?
— Чтобы ты понял, — она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. Классическая защитная поза. — Понял, что твоё безразличие...
— Какое безразличие? — я почувствовал, как начинаю закипать. — Я в четыре утра встаю, еду на стройку, вкалываю по двенадцать часов, чтобы мы могли жить в нормальной квартире, чтобы твоя мама получала лекарства, чтобы дочка ходила в хорошую школу. Это безразличие?
— Опять ты про деньги, — она скривилась. — Всё у тебя сводится к деньгам. А про душу ты подумал? Про мои чувства?
Про чувства. Господи, сколько раз мы проходили этот круг? Я уже знаю наизусть все остановки этого маршрута. Сейчас она вспомнит про тот Новый год, когда я доел гуся. Потом про тот отпуск, когда я не захотел идти на экскурсию и остался на пляже. Дальше пойдёт история про тещин день рождения, на который я опоздал на двадцать минут.
— Помнишь, как на мамином юбилее...
Вот. Точно по расписанию.
— Таня, стоп, — я поднял руку. — Давай попробуем по-другому. Ты можешь вспомнить хоть что-то хорошее, что я сделал за последние пятнадцать лет?
Она замолчала. Посмотрела на меня так, будто я попросил её решить квадратное уравнение без калькулятора.
— Я не об этом, — наконец выдавила она.
— Нет, правда, — я наклонился вперёд. — Ну попробуй. Хоть один раз, когда я был молодец. Когда я тебя не подвёл, не разочаровал, не забыл.
Таня отвела взгляд в сторону. Её пальцы нервно теребили край скатерти. Мне вдруг стало её жалко. И страшно одновременно. Потому что я знал ответ. Она не сможет вспомнить. Не потому что таких моментов не было. А потому что её мозг работает как странный фильтр, который пропускает только негатив.
— Видишь? — я откинулся на спинку стула. — А я могу вспомнить. Много чего.
— Ну и вспомни, раз такой умный, — в её голосе появились металлические нотки.
— Хорошо. В прошлую субботу я три часа чинил твой ноутбук, хотя футбол шёл. Две недели назад встал в шесть утра, чтобы отвезти твою маму к врачу. Месяц назад остался дома с больной Машкой, хотя у меня была важная встреча. Хочешь ещё?
Таня молчала. Её лицо постепенно каменело — так бывает, когда человек понимает, что неправ, но признавать это ни за что не будет.
— Это... это всё мелочи, — наконец выдавила она.
— Мелочи? — я рассмеялся. Зло, противно. — А цветы четырнадцатилетней давности не мелочь?
— Не смей! — она вскочила из-за стола. — Ты просто хочешь свалить всё на меня! Как всегда!
— Таня, я не хочу на тебя ничего сваливать. Я просто хочу понять — мы вообще можем быть счастливы? Или твоя миссия в жизни вести архив моих косяков?
Она замерла. Слёзы блеснули в уголках глаз. Вот сейчас начнётся. Я знал этот сценарий лучше любого сериала. Сейчас она заплачет, скажет, что я чудовище, что не ценю её, что она столько лет тянула эту семью, а я неблагодарный...
Но она не заплакала. Просто стояла и смотрела на меня. Долго. Пронзительно. И в её взгляде я вдруг увидел что-то новое. Растерянность.
— Я... — она села обратно. Медленно, осторожно. — Я не веду архив.
— Ещё как ведёшь. С датами, подробностями и комментариями. "Избранное" там, наверное, отдельной папкой.
Она поморщилась. Потом неожиданно усмехнулась. Слабо, но всё же.
— Ладно. Может, немного веду.
— Немного? Таня, у тебя там целая база данных. С поисковой системой. Вбиваешь "забыл" — выдаёт сорок две позиции. "Опоздал" — тридцать восемь.
— Хватит умничать, — но в её голосе появилось что-то похожее на тепло. Еле заметное, но я это уловил.
Мы сидели в тишине. За окном пролетела скорая, её сирена прорезала вечернюю тишину и затихла где-то вдалеке. Часы на стене методично отсчитывали секунды. В соседней квартире кто-то включил телевизор — глухой бубнёж голосов просачивался сквозь стену.
— Знаешь, что самое страшное? — я заговорил первым. — Я боюсь, что однажды встану утром, посмотрю на тебя и пойму, что мне всё равно. Что я больше не хочу оправдываться. Не хочу доказывать, что я не верблюд. Не хочу жить в постоянном чувстве вины за то, что я несовершенен.
Таня вздрогнула. Сжала пальцы в кулаки.
— Ты... ты хочешь уйти?
— Я не знаю, чего я хочу. Вот в чём проблема. Раньше всё было ясно. Я любил тебя, хотел быть рядом, готов был на всё. А сейчас я просто устал.
— От меня, — не вопрос. Утверждение.
— От этого. От вечного ощущения, что я на экзамене, который не могу сдать. Сколько бы я ни старался, ты всё равно помнишь только то, где я споткнулся.
Таня опустила голову. Её плечи поникли. Она вдруг показалась мне такой маленькой, беззащитной. Не той железной дамой с картотекой обид, а обычной усталой женщиной.
— У меня мама так делала, — внезапно сказала она. Тихо, едва слышно. — С папой. Постоянно. Он гулял, деньги из дома таскал. А она терпела и... коллекционировала. Каждую его выходку. И потом доставала. По любому поводу.
Я молчал. Это было новое. За пятнадцать лет она ни разу об этом не говорила. Я знал, что тесть был тем ещё кадром, но подробностей Таня никогда не рассказывала.
— Я боюсь, — она подняла на меня глаза. Мокрые, красные. — Боюсь, что если я забуду, если прощу и отпущу, то ты решишь, что можно делать всё что угодно. Что я стерпела, значит, можно дальше...
— Таня, я не твой отец.
— Знаю, — она судорожно вздохнула. — Умом знаю. Но что-то внутри всё равно... держит. Не отпускает.
Я встал, обошёл стол, присел рядом с ней на корточки. Взял её руки в свои — холодные, дрожащие.
— Послушай. Я не святой. Я косячу, буду косячить. Это нормально. Но я не враг. Я на твоей стороне. И если ты каждую мою ошибку будешь записывать в долговую книгу, мы оба сойдём с ума.
Она кивнула. Слёзы потекли по щекам.
— Я не хочу так. Правда. Просто... привычка. Защита какая-то. Как будто если я помню о плохом, оно не повторится.
— Но ты же понимаешь, что так не работает?
— Понимаю, — она всхлипнула. — Но как по-другому? Как научиться отпускать?
Я задумался. Хороший вопрос. Как?
— А давай так, — неожиданно для себя предложил я. — Каждый раз, когда ты хочешь припомнить мне что-то старое, ты должна сначала вспомнить что-то хорошее. Договорились?
Таня усмехнулась сквозь слёзы.
— Звучит как дрессировка собак.
— Может, и так. Но попробуем? Хуже уже не будет.
Она помолчала, потом медленно кивнула.
— Попробуем.
Мы так и просидели какое-то время — я на корточках, она на стуле, наши руки сплетены. За окном сгущались сумерки. Машка должна была вернуться с тренировки через час.
— Знаешь, — вдруг сказала Таня, — ты вчера классно пошутил. Про теоретическую механику и мой борщ. Я даже рассказала девчонкам на работе. Они ржали.
Я улыбнулся.
— Вот видишь. А ты говоришь, что я бесчувственная скотина.
— Я такого не говорила!
— Ну, намекала убедительно.
Она толкнула меня в плечо. Слабо, игриво. И вдруг обняла меня. Крепко, отчаянно, как будто боялась, что я сейчас растворюсь в воздухе.
— Прости. За всё.
Я зарылся лицом в её волосы. Пахло шампунем и чем-то родным, знакомым с первого курса универа.
— И ты прости. За то, что забыл цветы.
Она рассмеялась. Потом заплакала. Потом снова рассмеялась.
— Больше не буду. Обещаю. Ну, почти обещаю. Буду стараться.
— Договорились.
Мы распутались. Таня вытерла лицо салфеткой, посмотрела на остывший ужин.
— Разогреть?
— Давай.
Она понесла тарелки к микроволновке. Я сел обратно за стол, смотрел, как она возится с едой, напевает что-то себе под нос. Такая обычная, домашняя. Моя.
Она достала тарелки, поставила передо мной. Села напротив. Мы начали есть. Молча, но уже не напряжённо. Просто тихо.
— Завтра суббота, — сказал я между двумя ложками борща. — Может, съездим куда-нибудь? Втроём с Машкой?
— Можно, — Таня кивнула. — А куда?
— Не знаю. В парк? На набережную?
— На набережную, — она улыбнулась. — Как в старые добрые времена.
— До косяков, — не удержался я.
— До архива, — парировала она.
Мы рассмеялись. Вместе. И пусть эта гармония была хрупкой, временной, построенной на одном разговоре за кухонным столом, но она была. И это уже что-то.