Глава 15. «Выбор пути»
Сашино состояние стабилизировалось. Острый приступ ложного крупа миновал, но врачи настояли на дальнейшем лечении в стационаре. Его положили в небольшую палату, заставленную медицинскими приборами, и Катя дневала и ночевала у его кроватки, не отходя ни на шаг. Именно здесь, в стерильной больничной тишине, пахнущей хлоркой и лекарствами, под монотонный звук капельницы, до нее наконец дошло. Она смотрела на маленького сына, спящего беспокойным сном, на его длинные ресницы, слипшиеся от недавних слез, на худенькую ручку, в которую был воткнут катетер. Потом она опускала взгляд на свой округлившийся, уже заметный живот, чувствуя легкие, но уверенные толчки новой жизни. И поняла: она — их единственный оплот. Их стена. Их единственный шанс. Больше не на кого надеяться. Ни на чудо, ни на возвращение Тимура, ни на внезапное наследство. Только ее руки, ее воля, ее уставшая спина.
Вернувшись домой после выписки Саши, еще слабого, но уже улыбающегося, Катя собирает семейный совет в зале: она, Анна и шестнадцатилетняя Оля, которая за последние месяцы повзрослела на несколько лет.
Катя говорит тихо, но очень четко, выверяя каждое слово, как будто оно высечено в камне: «Я все решила. Я буду парикмахером».
Анна, сидящая напротив, с усталым лицом, вздыхает. В ее вздохе — не несогласие, а груз бесконечных бытовых проблем. «Дочка, это хорошо, желание есть, но... курсы стоят денег. А у нас... ты сама знаешь. Сейчас каждая копейка на счету».
«Я знаю, — кивает Катя. — Я возьму кредит. Небольшой. В банке мне вчера предварительно одобрили. Или займу у Тамары, она предлагала. Я уже звонила в училище, есть вечерние курсы, шесть месяцев. Я смогу и учиться, и с детьми быть. Сашу в сад скоро, днем буду свободна».
Оля, сидящая рядом на диване, подбирает ноги и обнимает колени. «Я помогу! Я буду с Сашей сидеть после школы! Я все могу: и погулять с ним, и покормить!» — в ее голосе звенит отчаянная, почти детская готовность броситься на амбразуру.
Катя смотрит на сестру, и в ее глазах появляется нечто теплое, почти утраченное — бесконечная благодарность. «Спасибо, Оль... Огромное спасибо. Но это моя ответственность. Мои дети. Я должна сама. Встать на ноги. Обеспечить их». Она поворачивается к матери, и ее взгляд становится твердым, как сталь. «Мам, я так больше не могу. Ждать чуда, ждать, что кто-то придет и спасет. Чудес не бывает. Спасение — это вот они». Она кладет руку на свой живот и другой рукой нежно гладит по голове Сашу, притихшего у ее ног. «И я. Только мы. Наша вчетвером».
В ее голосе не было ни истерики, ни надрыва. Была холодная, выстраданная в бессонные ночи у больничной койки решимость. Анна смотрела на дочь, и впервые за долгое время она увидела в ней не несчастную, сломленную девочку, а взрослую, сильную женщину, готовую биться за своих детей до конца.
Анна медленно кивает, и в ее усталых, выцветших глазах тоже зажигается маленький, но упрямый огонек. «Ладно. Значит, так. Значит, будем пробиваться. Вместе».
Глава 16. «Первые ножницы»
Прошел месяц. Катя официально зачислена на курсы парикмахеров. Теперь ее дни обрели новую, жесткую структуру. Утром — подъем, сборы, дорога в училище. Она сидит в небольшом, ярко освещенном классе, полном таких же, как она, женщин разных возрастов, с разбитыми судьбами и надеждами, пытающихся начать жизнь с чистого листа. В ее руках — манекен-тренажер с пучком безжизненных синтетических волос.
Пальцы не слушаются, от непривычного напряжения ноет спина, а в глазах рябит от постоянного сосредоточения. Инструктор, строгая женщина лет пятидесяти по имени Галина Петровна, то и дело подходит к ней и поправляет ее неумелые движения. «Катя, не пили! Режь уверенно! Ножницы — не пила!» Катя чувствует себя опять неуклюжей, ничего не понимающей девочкой, но стискивает зубы и повторяет снова и снова, пока пальцы не онемеют, а в висках не забьется молоточек.
После тяжелого дня, полного новой информации и физической усталости, она возвращается домой. Саша, услышав ее шаги, бросается к ней навстречу с радостным криком. Убирая в прихожей куртку, она замечает, что пуговица на рукаве висит на одной нитке. Катя садится в кресло, достает коробку с нитками и иголками и начинает ее пришивать. Руки еще дрожат от усталости, строчка получается кривой.
Оля заглядывает в комнату, с любопытством разглядывая сестру. «Ну как? Получается?»
Катя показывает ей кривую, кое-как пришитую пуговицу. «Пока так. Но на манекене у меня сегодня уже получался почти ровный срез. Почти ровный». В ее голосе — не уныние, а констатация факта. Она научилась ценить маленькие победы.
Анна заходит с чашкой горячего чая и протягивает ее дочери. «На, выпей, согреешься. Не надрывайся так, дочка, все придет с опытом, постепенно».
Катя берет чашку, греет о нее озябшие ладони и качает головой. «Нет, мам. Не постепенно. Мне нужно быстро. Очень быстро. Я уже столько времени потеряла».
Вдруг Саша, игравший на полу машинками, подходит к ней, смотрит на ее руки, сжимающие иголку с яркой ниткой, и говорит четко, по слогам: «Ма-мо-да-м! Мама мододэц!» Он не мог выговорить «молодец», но это исковерканное, нежное слово стало самым лучшим, самым дорогим комплиментом в ее жизни. Оно стоило всех трудностей.
Через несколько дней на курсах Галина Петровна объявила о начале практики. Нужно было найти «живую модель» для первой в жизни стрижки. Катя нервничала, перебирая в голове всех знакомых. К ней подошел однокурсник, Николай, спокойный, молчаливый мужчина лет сорока, который всегда сидел с краю и работал с сосредоточенным видом.
«Катя, я видел, как ты работаешь, — сказал он без предисловий. — У тебя старание есть. А это, считай, половина дела. Талант — дело наживное».
Катя смущенно улыбнулась, опустив глаза. «Спасибо... Но пальцы будто не мои. Деревянные».
«У всех так, — он махнул рукой. — Смотри, у тебя на манекене вчера тут угол среза не тот получился. Давай я покажу». Он взял ее руки в свои — большие, рабочие, шершавые — и поправил положение ножниц в ее пальцах. Его прикосновение было уверенным, но не навязчивым, чисто профессиональным. «Вот так. Видишь? Не бойся инструмента. Он должен стать продолжением руки. Почти как кисть для художника».
«Спасибо... — Катя почувствовала, как немного ушло напряжение. — Вы так хорошо объясняете».
Николай улыбнулся, и его серьезное лицо сразу стало мягким. «Я раньше на стройке работал, бригаду учил. Принцип тот же — точность, уверенность и чтобы руки помнили движение». Он помолчал, а потом добавил: «Кстати, насчет практики... У меня знакомая есть, соседка. Ей парикмахерская нужна, а денег на дорогой салон нет. Не хочешь попробовать? Я помогу, если что. Подстрахуем. Сделаем работу над ошибками вместе».
Катя смотрит на него, на его простодушное, открытое лицо, и впервые за долгое время чувствует не привычное подозрение и желание отстраниться, а искреннюю, безвозмездную поддержку от человека, который сам, вероятно, прошел через нелегкие времена. Интрига повисает в воздухе: согласится ли она на его предложение, пересилит ли страх, и как пройдет первая в ее жизни настоящая, ответственная стрижка?