– Галка, а куда это ты три тысячи из конверта взяла? – мой голос прозвучал резко, как удар хлыста.
Галина вздрогнула, откладывая вязание.
– Борь, ну надо же Сереже на день рождения подарок купить. Тот самый конструктор. Я же тебе говорила.
– Говорила, говорила... А кто его оплачивать будет? Кто за свет, за газ платит? Я что, печатаю эти деньги?
Я видел, как она сжала губы. В ее глазах мелькнула обида, а потом усталость. Та самая усталость, которая появляется все чаще.
– Мы всегда вместе решали, на что тратить. Это же наш внук.
– Раньше и зарплата была другая! – я почти крикнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – А теперь на все эти пенсионные гроши... На лекарства мои не хватит!
Я резко развернулся и ушел в комнату. Руки дрожали. Подойдя к кровати, я нащупал под матрасом гладкий сверток. Пять тысяч. Мои, заначка. На черный день. На тот самый день, когда сердце прихватит, и понадобятся дорогие капли, которые не выписывают бесплатно. Я ненавидел себя в этот момент. Но отпустить сверток не мог.
Я сел на край кровати, чувствуя, как колотится сердце. Вот оно, началось. Может, инфаркт? Нет, просто нервы. Но вдруг в следующий раз будет по-настоящему? Кто меня спасет? На что меня спасут, если все деньги уйдут на внучкины игрушки и Иринкины "в долг до зарплаты"?
Три месяца прошло с того дня, как я вышел на пенсию. Всего три месяца. А кажется, что я уже год как выброшен на свалку. Тридцать шесть лет я работал в СМУ-5. Поднимался с рядового строителя до прораба. Строил дома, школы, больницы. Меня знали, уважали. Слово мое было законом на стройке. Рабочие меня слушались, начальство ценило. А потом пришел этот молодой директор и сказал: "Борис Николаевич, вы отработали свое. Пора на заслуженный отдых".
Заслуженный отдых. Как это красиво звучит. А на деле что? Утром просыпаешься и не знаешь, куда себя деть. Галина на работу уходит в семь утра. Она еще до пенсии не дотянула, в поликлинике медсестрой работает. А я остаюсь один. Сижу на кухне с чаем, смотрю в окно. Раньше в это время я уже на стройке был, людей по участкам распределял, смотрел, что за ночь сделали.
Теперь я никому не нужен. Это самое страшное. Осознание того, что ты больше не приносишь пользы. Что тебя вычеркнули из жизни. И вместе с этим осознанием пришел страх. Липкий, всепоглощающий страх старости и болезней.
Я стал замечать каждый симптом. Кольнуло в груди? Сердце. Голова закружилась? Давление. Забыл, куда положил ключи? Деменция начинается. Каждую ночь я лежу и прислушиваюсь к своему телу. Каждый стук, каждый шорох внутри кажется предвестником катастрофы. А интернет только подливает масла в огонь. Забил в поиск "боль в груди" и получил десяток страшных диагнозов. Инфаркт, стенокардия, аневризма. Читаю про цены на лекарства и холодею. Как можно лечить раздражительность в пожилом возрасте, когда на одни таблетки от давления уходит половина пенсии?
Галина говорит, что у меня депрессия после выхода на пенсию. Что надо к психологу сходить. Психологу! Еще чего не хватало. Буду я каким-то чужим людям про свои проблемы рассказывать. Да и деньги на это тратить. Нет уж, справлюсь сам.
Но справляюсь ли? Я сам себя не узнаю. Раньше я был спокойным, даже добродушным. А теперь взрываюсь из-за каждой мелочи. Галина свет в прихожей не выключила? Орю. Вода в кране капает? Нервничаю. Дочка звонит? Сразу напрягаюсь: опять денег просить будет.
А самое худшее, что я сам понимаю, какой я стал. Вижу, как Галина от меня шарахается. Как дочка реже приезжает. Как внук смотрит на меня испуганно. И ничего не могу с собой поделать. Страх сильнее. Страх перед нищетой и беспомощностью съедает меня изнутри.
Вот и деньги начал прятать. Сначала немного, тысячу-две. Потом больше. Теперь под матрасом лежит пятнадцать тысяч. Это мой запас прочности. Мой последний оплот. Если что случится, хоть на первые лекарства хватит. Хоть скорую вызвать смогу, не опозорюсь перед соседями. Не буду просить у дочери, которая сама едва сводит концы с концами.
Галина, конечно, не знает про эти деньги. Она думает, что у нас только те две пенсии, что на карточки приходят. А я каждый месяц по две-три тысячи снимаю, ей говорю, что на мелкие расходы. А сам под матрас кладу. Копейка к копейке. Для безопасности. Финансовые страхи пенсионеров, это, наверное, называется. Звучит красиво, а на деле просто жуткий ужас перед завтрашним днем.
Из комнаты донесся голос Галины:
– Боря, ну ты идти будешь чай пить? Остынет же.
– Иду, – буркнул я, поправляя матрас.
За столом мы сидели молча. Она вязала, я листал газету, не видя букв. В горле стоял ком. Я хотел извиниться, сказать, что не хотел кричать. Но язык не поворачивался. Вместо этого я сказал:
– А свет в ванной опять не выключила.
Галина даже не подняла головы:
– Извини.
Вот и все. Вот так мы теперь разговариваем. Короткими, колючими фразами. Раньше мы могли часами болтать обо всем на свете. Она рассказывала про работу, про пациентов. Я про стройку, про планы. Мы строили планы на пенсию: огород разобьем, на юг съездим, внукам больше времени уделим. А теперь между нами стена. И строю ее я сам, кирпич за кирпичом. Каждым своим злым словом, каждым подозрением.
На следующий день позвонила Ирина:
– Пап, привет. Как дела?
– Нормально. Что надо?
– Пап, ну ты чего сразу так? Я просто позвонила поговорить.
– Ну говори.
Пауза. Я уже знал, что сейчас будет. Она всегда так паузу делает, когда денег просить собирается.
– Пап, у меня тут ситуация неудобная. Машина сломалась. В ремонт надо. Двенадцать тысяч просят. Ты не мог бы...
– Не мог бы, – отрезал я. – У самого кот наплакал.
– Пап, ну я отдам. Через месяц, как зарплату получу.
– Ты мне каждый раз обещаешь отдать. А потом забываешь. В прошлый раз три тысячи брала "до зарплаты". Где они?
– Пап, я же отдала! Маме передала!
– Ничего мне мама не передавала.
Конечно, передавала. Я сам видел. Но признаться в этом означало показать слабину. А я не могу себе этого позволить. Деньги должны быть под контролем. Мои деньги. Мой последний островок стабильности в этом хаотичном мире.
– Пап, ну может, ты забыл? Мам, скажи ему!
Галина подошла к телефону:
– Боря, Ирка правда отдавала. Я тебе говорила. Ты просто не помнишь.
– Помню я все! – рявкнул я. – Это вы меня дураком считаете! Ирка, нет у меня денег. И не будет. Живи по средствам.
Я швырнул телефон на диван. Руки тряслись. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Галина смотрела на меня с каким-то новым выражением. Не просто усталость. Что-то еще. Разочарование? Страх?
– Боря, что с тобой? – тихо спросила она. – Ты совсем другой стал. Мы же всегда помогали детям.
– Раньше было чем помогать! А теперь что? Пенсия копеечная, цены растут, лекарства нужны. На что помогать?
– Так мы же вдвоем. У нас две пенсии. Нормально живем. Не бедствуем.
– Не бедствуем, – передразнил я. – А если завтра мне операция понадобится? А? Где деньги возьмем?
– Боря, ну зачем ты себя накручиваешь? Ты здоров. Врач же сказал, что все в норме.
Врач. Вспомнил я этот визит в поликлинику месяц назад. Записался сам, без Галины. Она бы только расспросы устроила, зачем, что болит. Пришел к терапевту, пожаловался на боли в груди, на головокружения. Та послушала, померила давление. Сказала, что все в пределах возрастной нормы. Прописала какие-то витамины и посоветовала больше гулять, меньше нервничать.
Меньше нервничать! Легко сказать. Как тут не нервничать, когда кризис мужчины после пенсии накрывает с головой? Когда каждое утро просыпаешься с мыслью, что ты никому не нужен? Что твоя жизнь закончилась, а впереди только медленное угасание?
А потом я зашел в аптеку. Просто так, посмотреть цены. И обомлел. Упаковка лекарства от давления, которое мне врач рекомендовала на будущее, стоит две с половиной тысячи. Обычные обезболивающие приличные тысячу двести. А что-то посерьезнее и вовсе неподъемная сумма. Я стоял в этой аптеке и понимал: если серьезно заболею, нас разорит лечение. И помочь будет некому. Ирка сама в долгах. Галина на работе копейки получает. Кто нас вытянет?
Вот тогда и началось. Я стал высчитывать каждую копейку. Перестал покупать то, что раньше брал не задумываясь. Колбасу подешевле. Сыр только по акции. Телевизор смотрю и злюсь, что электричество жжет. Воду в душе экономлю. Галина сначала не обращала внимания, потом стала замечать. Спрашивала, что случилось. А что я мог ответить? Что боюсь, что мы останемся без гроша? Что страх старости и болезней не дает мне спать по ночам? Что я каждый день жду, когда организм даст сбой, и мы окажемся на грани нищеты?
Вместо объяснений я огрызался. Говорил, что просто экономлю. Что надо копить. На что копить, не уточнял. Галина перестала спрашивать. Она вообще стала меньше со мной говорить. Мы превратились в двух чужих людей, живущих под одной крышей.
А деньги под матрасом росли. Уже двадцать тысяч. Потом двадцать пять. Я их пересчитывал каждый вечер, когда Галина была в ванной. Гладил купюры, укладывал в сверток. Это успокаивало. Давало иллюзию контроля. Ведь если у меня есть эти деньги, значит, я еще не пропал. Еще могу себя защитить.
Но иллюзия разбивалась каждый раз, когда я смотрел в зеркало. Кто это? Злой, согнутый, подозрительный старик. Чужой человек. Где тот Борис Николаевич, которого уважали на работе? Которому доверяли? Который был опорой семьи?
Прошел месяц. Потом второй. Конфликты в семье из-за денег стали нормой. Ирина теперь звонила только маме. Со мной не разговаривала. Сережку привозила редко. А я скучал по внуку. Единственный человек, который смотрел на меня без этой усталости и разочарования. Но даже с ним я не мог быть прежним. Помню, как он попросил у меня сто рублей на мороженое.
– Дед, дай денежку. Хочу пломбир.
– У мамы попроси.
– Да мам сказала, что у нее нет мелочи. Ты же дашь?
Я полез в карман. Достал сто рублей. Сережка потянулся, а я вдруг сжал кулак.
– А зачем тебе мороженое? На улице прохладно. Заболеешь еще.
– Дед, ну пожалуйста!
– Нет. Не надо тебе мороженое.
Он обиженно надул губы и ушел. А я сидел с этой купюрой в руке и ненавидел себя. Сто рублей. Мне жалко было сто рублей для внука. Что со мной произошло?
Вечером Галина устроила скандал. Точнее, не скандал. Она просто села напротив меня и сказала тихо, но твердо:
– Боря, мне стыдно. Ребенок просил копейки, а ты отказал. Что с тобой?
– Ничего со мной. Просто не надо баловать детей. Вырастет избалованным.
– Сто рублей на мороженое, это баловство? Боря, ты слышишь себя?
– Слышу. И не понимаю, почему я должен каждому в рот класть. У Ирки зарплата есть. Пусть покупает.
– Речь не об Ирке! Речь о тебе! Ты стал каким-то... жадным. Злым. На все копейки считаешь. Я не могу так жить! Понимаешь? Не могу!
Она встала и вышла из комнаты. Я слышал, как она плачет в ванной. Хотел подойти, обнять, сказать, что все наладится. Но ноги не слушались. Я сидел как парализованный, сжимая в руке эту проклятую сторублевую купюру.
Ночью не спал. Лежал и думал. О том, когда все пошло не так. Может, в тот день, когда директор объявил мне о пенсии? Или раньше, когда стал замечать, что уже не так быстр, как молодые ребята? Или еще раньше, когда понял, что старею?
Страх старости. Вот что это было. Животный, панический страх, что я больше не могу контролировать свою жизнь. Что мое тело меня предает. Что я становлюсь беспомощным. А деньги под матрасом, это моя попытка удержать контроль. Хоть над чем-то. Хоть на время.
Но за этот контроль я платил слишком высокую цену. Я терял семью. Людей, которые меня любили. Ради чего? Ради нескольких купюр, которые я даже потратить боюсь?
Утром Галина ушла на работу, не попрощавшись. Я остался один. Пошел в комнату, достал деньги из-под матраса. Тридцать тысяч. Пересчитал. Ощупал. Положил обратно.
Через неделю случилось то, чего я так боялся. Вернее, почти случилось. Ночью проснулся от резкой боли в груди. Не мог вдохнуть. Схватился за сердце, разбудил Галину.
– Галка... Плохо мне...
Она вскочила, включила свет. Лицо белое, испуганное.
– Боря! Что с тобой?
– Сердце... Скорую...
Она бросилась к телефону. А я лежал и думал только об одном: деньги под матрасом. Их хватит на лечение? А если не хватит? Может, надо было больше откладывать? Меньше на еду тратить?
Скорая приехала быстро. Врач осмотрел, сделал кардиограмму. Потом сказал:
– Паническая атака. Сердце в норме. Вам к невропатологу надо, а лучше к психотерапевту.
– То есть я не умираю?
– Нет. Но если не возьмете себя в руки, доведете до настоящих проблем. Меньше нервничайте. Больше отдыхайте. Психологическая помощь пенсионерам сейчас доступна, есть бесплатные консультации.
Они ушли. Галина села рядом на кровать. Молчала. Потом тихо сказала:
– Боря, может, хватит? Ты себя в могилу загонишь. Из-за чего? Из-за денег?
– Не из-за денег... – я хрипло выдавил. – Из-за страха.
– Какого страха?
– Что буду обузой. Что заболею, и мы разоримся. Что стану беспомощным, а вас повешу на себя...
Она взяла мою руку:
– Дурак ты, Боря. Мы же семья. Понимаешь? Семья. Мы вместе и в горе, и в радости. Разве я бросила тебя, когда ты после травмы на стройке лежал? Разве ты бросил меня, когда я болела? Мы все преодолеем. Но не так. Не через подозрения и прятанье денег.
Я вздрогнул:
– Ты знаешь?
– Конечно, знаю. Думаешь, я не вижу, как ты к матрасу все время шаришь? Думаешь, я не заметила, что деньги с карты исчезают?
– И почему молчала?
– Ждала, когда сам скажешь. Когда поймешь, что это не выход. Боря, я не враг тебе. Я жена. Мы сорок лет вместе. Неужели ты правда думаешь, что я брошу тебя, если что?
Я закрыл глаза. В горле стоял ком. Слезы текли по щекам. Когда я последний раз плакал? Не помню. Давно. Очень давно.
– Прости меня, – прошептал я. – Прости. Я не хотел... Я просто боялся. Так боялся...
Она обняла меня. Гладила по голове, как маленького. А я плакал и не мог остановиться. Плакал от стыда, от облегчения, от этой всепоглощающей усталости притворяться сильным.
Но на следующий день, когда Галина ушла на работу, я снова полез под матрас. Достал деньги. Пересчитал. Положил обратно. И понял, что одного разговора недостаточно. Что страх никуда не делся. Он сидит во мне, как заноза. И просто так его не выдернуть.
Прошла еще неделя. Я старался. Честно старался. Не огрызался по мелочам. Даже дал Сереже пятьсот рублей, когда тот приехал. Он так обрадовался, что бросился меня обнимать. И в этот момент я почувствовал что-то теплое в груди. Что-то, что давно забыл. Счастье от того, что ты можешь порадовать близкого человека.
Но потом Ирина снова позвонила. Опять денег просила. Восемь тысяч. На школу Сереже. Форму и учебники. И я снова взорвался:
– Каждый месяц одно и то же! То машина, то школа! Ты вообще работаешь или как?
– Пап, ну я же не на себя прошу! На ребенка!
– А я откуда возьму? Я что, богатый, что ли?
Галина выхватила у меня трубку:
– Ира, мы переведем. Завтра на карту. Не слушай его.
– Как переведете? – заорал я. – Какие еще восемь тысяч?
– Я со своей пенсии переведу. Это мои деньги. Я как хочу, так и трачу.
Мы впервые за сорок лет говорили о "моих" и "твоих" деньгах. Это было страшно. Больнее, чем любая боль в груди.
Вечером я сидел на кухне один. Галина демонстративно ушла в спальню. Закрылась. Я слышал, как она что-то бросала в сумку. Неужели собирается уходить? Паника накрыла волной. Если она уйдет... Если останусь один... Тогда точно конец.
Я встал. Подошел к двери. Постучал:
– Галка... Можно войти?
– Входи, – устало отозвалась она.
Я открыл дверь. Она сидела на кровати с сумкой. Лицо заплаканное.
– Ты куда собралась?
– К Ирке. На несколько дней. Мне надо отдохнуть. От тебя. От всего этого.
– Не уходи, – услышал я свой голос. Хриплый, жалкий. – Прошу тебя.
– Боря, я устала. Понимаешь? Я больше не могу так жить. В постоянном напряжении. Не знать, из-за чего ты сейчас взорвешься. Считать каждую копейку. Видеть, как ты отдаляешься от всех. Ты превратился в... В злого старика. И мне страшно. Мне страшно за тебя. За нас.
Я сел рядом. Молчал. Что сказать? Она права. Во всем права. Я действительно стал злым. Подозрительным. Жадным. Я разрушаю все, что строил годами. Семью. Отношения. Любовь.
– Я не хотел... – начал я. – Я просто... Галка, я так боюсь. Я боюсь заболеть. Боюсь стать беспомощным. Боюсь, что не смогу вас обеспечить. Что стану обузой.
Она повернулась ко мне:
– И ты думаешь, что деньги под матрасом тебя спасут? Боря, от страха так не убежишь. Ты себя сам загоняешь в угол.
– А что мне делать? Как жить с этим ужасом? Я каждое утро просыпаюсь и думаю: вот оно, началось. Старость. Болезни. Конец. Я больше никому не нужен. На работе обошлись без меня. Дочка звонит только за деньгами. Внук меня боится...
– Внук тебя не боится. Он просто не понимает, почему дедушка стал таким злым. А Ира звонит не только за деньгами. Ты просто не хочешь слышать ничего, кроме этого. Ты сам себя в эту клетку загнал. Из страха. Из гордости. Из нежелания признать, что ты не можешь все контролировать.
Я молчал. Потому что спорить было нечего. Каждое ее слово било точно в цель.
– А на работе... – продолжила она. – Боря, ты сорок лет отдал этой работе. Ты построил полгорода. Школы, в которых учатся дети. Больницы, в которых люди лечатся. Это не просто кирпичи и бетон. Это твоя жизнь. И то, что тебя списали, не значит, что ты ничего не стоишь. Значит только то, что начальство там бездушное.
– Легко говорить... А как с этим жить? Как принять, что ты уже не тот? Что тело подводит? Что впереди только угасание?
– Жить вместе. Как мы всегда жили. Поддерживая друг друга. А не пряча деньги и подозревая во всех врагов. Боря, я же тебя не съем. Давай хоть поговорим, как раньше. Расскажи мне, что ты чувствуешь. Не кричи, не отмахивайся. Просто скажи.
Я посмотрел на нее. На ее усталое, заплаканное лицо. На седые волосы, которые она уже давно не красит. На морщины вокруг глаз. Она тоже стареет. Ей тоже страшно. Но она не прячется. Не злится на весь мир. Она пытается идти дальше. Вместе со мной. А я что? Я отталкиваю ее. Отталкиваю единственного человека, который готов меня принять таким, какой я есть.
– А о чем нам говорить? – выдавил я, чувствуя, как подступают слезы. – О том, как мы на поминки собираться будем? О том, как нас разорит первая же серьезная болезнь? О том, что у меня даже денег на достойные похороны нет?
Она вздохнула:
– Вот видишь? Ты опять о деньгах. Опять о смерти. Боря, мы еще живы. Понимаешь? Мы живы. И можем прожить эти годы по-человечески. Не в страхе и подозрениях. А в любви. В уважении. В заботе друг о друге.
– Я не умею... – прошептал я. – Я не знаю, как.
– Научишься. Мы вместе научимся. Но для этого ты должен впустить меня. Не закрываться. Не прятать деньги под матрасом, как будто я враг тебе. Мы одна команда, Боря. Всегда были. И должны оставаться.
Я сидел и молчал. В кармане моего халата лежала тысяча рублей. Я достал ее утром из-под матраса. Просто так. На всякий случай. Привычка уже. Теперь я сжимал эту купюру, чувствуя, как она мнется в потной ладони.
Отдать ее? Признаться, что даже сейчас, когда жена плачет и собирается уходить, я не могу избавиться от этой проклятой привычки таскать деньги с собой? Не могу довериться полностью?
– Галка... – начал я и осекся.
Что сказать? Что я понял? Но я не понял. Или понял, но не знаю, как изменить. Страх никуда не делся. Он все так же сидит во мне, холодной занозой. Я все так же боюсь болезней, нищеты, беспомощности. Все так же вижу в каждом колье в груди предвестник катастрофы.
Но я впервые за эти месяцы увидел и другое. Что теряю я не потом, когда заболею. Я теряю сейчас. Прямо сейчас. Я теряю жену, которая любила меня сорок лет. Дочь, которая звонит не только за деньгами, но и чтобы узнать, как я. Внука, который хочет просто побыть с дедушкой. Я теряю жизнь, пытаясь защитить себя от смерти.
Осознание пришло медленно, как холодная вода, наполняющая ванну. И с ним пришла такая усталость, что захотелось просто лечь и больше не вставать.
– Галка, – повторил я. – Я... Мне нужна помощь. Я один не справлюсь. Понимаешь? Не могу.
Она посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло что-то. Надежда? Облегчение?
– Боря, – тихо сказала она. – Это уже начало. То, что ты признал. Это уже большой шаг.
– Но я не знаю, что дальше. Как жить с этим страхом? Как не думать о болезнях? Как не считать каждую копейку, когда знаешь, что одна таблетка может стоить половину пенсии? Как вам доверять, когда я вижу, что и у вас денег нет, и вы тоже на краю?
– Не на краю мы, Боря. У нас есть крыша над головой. Есть две пенсии. Скромные, но есть. Есть дочь, которая, да, иногда просит в долг, но и помогает, когда может. Есть внук, который любит нас. Есть я, которая никуда не денусь. Мы не богатые, но и не нищие. А остальное... Остальное мы как-нибудь переживем. Вместе.
Вместе. Это слово повисло в воздухе. Я пытался его осмыслить. Прочувствовать. Поверить в него. Но страх был сильнее. Он шептал: а вдруг она не справится? Вдруг бросит, когда станет совсем тяжело? Вдруг денег действительно не хватит, и мы окажемся на улице?
– Я боюсь, – сказал я просто. – Я так боюсь, Галка. И не могу остановиться. Даже сейчас. Даже когда понимаю, что разрушаю все. Как будто что-то внутри сломалось, и я не могу это починить.
– Тогда пойдем к врачу. К тому психотерапевту, которого тебе рекомендовали. Может, он поможет. Таблетки какие-нибудь пропишет. Или просто поговорить даст. Иногда это помогает. Выговориться кому-то чужому.
– Это ж деньги опять. На психотерапевта.
– Боря! – она даже вскочила. – Ну хватит уже! Это твое здоровье! Наша семья! Неужели это не важнее твоих тридцати тысяч под матрасом?!
Я вздрогнул. Она знала точную сумму. Значит, все-таки проверяла. Значит, не просто молчала. Она следила. Ждала. Надеялась, что я сам одумаюсь.
– Как сохранить семью на пенсии, – пробормотал я. – Видел в интернете такую статью. Так и называлась. Советы психологов там были. Я даже читать не стал. Думал, ерунда все это. Советы для слабаков. А сам, похоже, и есть слабак. Не смог справиться. Сломался.
– Не сломался. Просто споткнулся. Бывает. Главное, подняться. А для этого нужно перестать притворяться, что все в порядке. И начать что-то делать. Хоть что-то. Пусть маленькое. Но делать.
Я достал из кармана помятую купюру. Положил на кровать между нами.
– Вот. Взял утром из заначки. По привычке. Ношу с собой. На всякий случай. Даже не знаю зачем. Просто так спокойнее.
Она посмотрела на деньги. Потом на меня. Не взяла купюру. Не стала читать нотации. Просто кивнула:
– Понимаю.
И в этом "понимаю" было больше, чем в тысяче слов. Не осуждение. Не злость. Понимание. Настоящее. Она действительно понимала. Мой страх. Мою слабость. Мою болезненную тягу к этим несчастным деньгам, которые казались мне единственной защитой.
– Может, оставь их себе, – сказала она. – Пока. Если так спокойнее. Но обещай мне одно. Что попробуешь. К врачу сходишь. Со мной поговоришь, когда страшно станет. Не будешь один в себе все это копить. Обещаешь?
Я посмотрел на нее. На эту женщину, которая сорок лет была рядом. Которая родила и вырастила нашу дочь. Которая вставала в пять утра, чтобы собрать мне завтрак, когда я шел на стройку. Которая ждала по ночам, когда я задерживался на объектах. Которая терпела мои придирки, мое раздражение, мою озлобленность. И до сих пор не ушла. До сих пор пытается меня вытащить из этой ямы, в которую я сам себя загнал.
– Обещаю, – хрипло выдавил я. – Попробую. Не знаю, получится ли. Но попробую.
Она улыбнулась. Слабо, устало. Но улыбнулась. Потом встала, убрала сумку в шкаф.
– Никуда я не поеду. Мы справимся. Как всегда.
Мы легли спать. Я лежал на спине, смотрел в потолок. Галина дышала ровно рядом. Рука ее лежала на моей груди. Тепло ее ладони успокаивало.
Помятая тысяча так и осталась в кармане халата. Под матрасом лежало еще двадцать девять тысяч. Я знал, что завтра снова захочу их пересчитать. Что страх никуда не делся и не денется по щелчку пальцев. Что впереди еще много ссор, подозрений, моментов слабости.
Но сегодня, прямо сейчас, в эту минуту, я почувствовал что-то другое. Не облегчение. Не радость. Что-то более тонкое и неуловимое. Может быть, это была надежда. Слабая, как огонек спички в темноте. Но все-таки надежда.
Что я не один. Что еще не все потеряно. Что можно попробовать измениться. Пусть не сразу. Пусть не полностью. Но хоть немного. Хоть чуть-чуть.
Я сжал руку Галины:
– Спасибо, – прошептал я. – За то, что не ушла.
– Куда я от тебя денусь, дурака старого, – так же тихо ответила она.
И я впервые за много месяцев засыпал не с ощущением ужаса перед завтрашним днем, а с мыслью, что, может быть, этот завтрашний день не будет таким страшным. Потому что встречать его я буду не один.