Лиза проснулась от звука, который не спутаешь ни с чем — кто-то хозяйничал на кухне. Часы показывали семь утра субботы. Артём сопел рядом, уткнувшись в подушку. Значит, не он.
Она уже знала, кто это. Знала ещё до того, как услышала характерное звяканье сковородки и запах жареного лука.
Зоя Ивановна. Будущая свекровь. Женщина-торнадо в халате и тапочках.
— Артёмушка! Лизонька! Завтракать! — раздался голос из кухни.
Лиза натянула одеяло на голову. Не помогло. Через минуту дверь в спальню приоткрылась.
— Детки, остынет же! Я сырнички сделала, как Артёмушка любит!
Артём промычал что-то невнятное и перевернулся на другой бок. Везёт же некоторым — умеют спать при любых обстоятельствах.
На кухне Зоя Ивановна уже накрыла на стол. Сырники, варенье, чай в заварнике с петухами — всё как в лучших домах. Только вот дом был не её.
— Зоя Ивановна, — Лиза старалась говорить ровно, — сейчас семь утра. Суббота.
— Так я ж хотела до жары! — свекровь махнула рукой. — В молодости я в пять вставала, корову доила. А вы, молодёжь, совсем разленились.
Лиза налила себе кофе. Растворимый, из банки — свой, родной, не свекровин.
— Фу, эту гадость пьёшь! — Зоя Ивановна поморщилась. — Артёмушке я всегда натуральный варила. Ты б ему хоть иногда нормальный делала.
— Он сам выбирает, что пить.
— Мужчина не должен выбирать. Женщина должна знать, что ему нужно.
Появился заспанный Артём. Чмокнул мать в щёку, сел за стол, придвинул тарелку с сырниками.
— Мам, вкусно. Спасибо.
Зоя Ивановна расцвела. Лиза смотрела, как будущий муж уплетает завтрак, и думала: интересно, он вообще замечает, что его мать приходит сюда как к себе домой?
Ключи. Надо было забрать ключи ещё три месяца назад.
После завтрака Зоя Ивановна не ушла. Она вымыла посуду, протёрла плиту, заглянула в холодильник и покачала головой — мол, пусто, как в душе у современной молодёжи.
— Лизонька, я тут подумала про свадьбу, — начала она, вытирая руки полотенцем.
Лиза напряглась. Когда свекровь «думала» — жди беды.
— Платье я тебе присмотрела. В салоне на Тверской, знаешь? Пышное, с кринолином, кружево французское. Королевой будешь!
— Я хотела простое. Без кринолина.
— Глупости! Что люди скажут? Один раз в жизни замуж выходишь — надо чтоб красиво!
Артём сидел в кресле, листал телефон. Словно его это не касалось. Словно не о его свадьбе речь.
— И букет из белых роз. Классика. А то эти ваши модные веники из сухоцветов — срамота одна.
Лиза открыла рот, чтобы возразить, но Зоя Ивановна уже достала блокнот.
— Так, ресторан «Золотой павлин» я забронировала. Сто двадцать человек.
— Сколько?! — Лиза поперхнулась кофе. — Мы же договаривались на пятьдесят!
— Артёмушка, ну скажи ей! Как я тёте Вале откажу? А дядя Гриша из Саратова специально приедет!
Артём оторвался от телефона:
— Мам, может правда многовато?
— Сыночек, — голос Зои Ивановны стал медовым, — это же раз в жизни. Потом всю жизнь вспоминать будете.
Лиза смотрела на жениха. Давай, думала она, скажи что-нибудь. Защити. Ты же мужчина.
Артём пожал плечами:
— Ну, если мама уже забронировала...
Зоя Ивановна победно улыбнулась. Лиза почувствовала, как внутри что-то сжалось. Маленькое, но важное. То, что называют чувством собственного достоинства.
Вечером она попыталась поговорить с Артёмом.
— Может, попросим у неё ключи обратно? Она же каждый день приходит.
— Лиз, ну она помогает. Готовит, убирает. Тебе же легче.
— Мне не легче. Мне душно.
Он обнял её, поцеловал в макушку:
— После свадьбы всё наладится. Обещаю.
Лиза хотела поверить. Очень хотела.
А ведь два года назад всё было иначе.
Корпоратив в честь юбилея компании. Лиза стояла у окна с бокалом шампанского, разглядывая ночную Москву. Коллеги танцевали, кто-то уже пел караоке — фальшиво, но с душой.
— Не любите корпоративы?
Она обернулась. Высокий, тёмные волосы, улыбка чуть застенчивая. Из отдела маркетинга, кажется.
— Не люблю караоке, — ответила Лиза.
— Я тоже. Артём, — он протянул руку.
Они проговорили до утра. Сначала у окна, потом в круглосуточной кофейне за углом. О книгах — оба любили Довлатова. О путешествиях — он мечтал о Португалии, она о Японии. О детстве — он вырос без отца, она без матери.
— Меня бабушка воспитала, — рассказывала Лиза. — Родители развелись, когда мне было три. Мама уехала в Питер, папа... Ну, папа просто исчез. А бабушка осталась.
Артём слушал внимательно. Не перебивал, не лез с советами. Просто слушал.
— А у меня мама, — сказал он. — Отец ушёл, когда мне было пять. Мама одна тянула. Работала на двух работах, чтобы я ни в чём не нуждался.
Тогда Лиза подумала: как здорово, он понимает, что такое семья. Ценит мать. Это же хорошо, правда?
Через месяц они съехались. Съёмная однушка на окраине, ИКЕА в кредит, счастье в рассрочку. Артём готовил пасту по воскресеньям, Лиза читала ему вслух перед сном. Они строили планы: сначала свадьба, потом ипотека, потом дети.
Зоя Ивановна появилась постепенно. Сначала — звонки каждый вечер. Потом — воскресные обеды у неё дома. Потом — ключи «на всякий случай». А потом случай стал всяким и ежедневным.
Лиза не заметила, как это произошло. Как чужая женщина стала третьей в их отношениях. Как Артём — взрослый мужчина с высшим образованием — превратился в Артёмушку, который не может выбрать галстук без маминого одобрения.
Любовь никуда не делась. Просто теперь в ней стало тесно.
Звонок раздался в среду, в обеденный перерыв.
Незнакомый номер. Лиза обычно не брала такие — мало ли, реклама или мошенники. Но что-то заставило её ответить.
— Елизавета Андреевна? Это из городской больницы номер семнадцать. Ваша бабушка, Нина Павловна Соколова...
Дальше Лиза не слышала. То есть слышала, но слова не складывались в смысл. Инсульт. Ночью. Не успели. Соболезнуем.
Она сидела за рабочим столом и смотрела в монитор. На экране мигал курсор в недописанном отчёте. Коллеги ходили мимо, смеялись, обсуждали обед. А Лиза думала: этого не может быть. Я же в воскресенье к ней заезжала. Она пирог испекла, яблочный, мой любимый. Сказала: «Лизонька, приезжай почаще, я скучаю».
Почаще. А теперь — никогда.
Артём примчался через час. Обнял, прижал к себе, гладил по волосам. Не говорил ничего — и правильно, что тут скажешь. Просто был рядом.
Они поехали в больницу. Оформили документы. Лиза двигалась как автомат — расписывалась где надо, кивала, отвечала на вопросы. Внутри было пусто. Как в квартире, из которой вынесли всю мебель.
Бабушка была единственным родным человеком. Мама звонила раз в год на день рождения — если не забывала. Отец не звонил вообще. А бабушка... Бабушка была всем. Домом, семьёй, тылом.
Теперь тыла не стало.
Вечером позвонила Зоя Ивановна. Выразила соболезнования, спросила, чем помочь. Лиза вяло поблагодарила.
— Ты не переживай, — сказала свекровь. — Я завтра приеду, со всем разберёмся.
Лиза хотела сказать: не надо. Я сама. Это моя бабушка, моё горе, моё дело.
Но не сказала. Не было сил.
А зря.
Зоя Ивановна приехала в восемь утра. С двумя пакетами продуктов и блокнотом в руках.
— Так, — сказала она с порога, — давай по порядку. Морг, документы, ритуальное агентство, кафе для поминок. Что уже сделали?
Лиза молча смотрела на неё. В голове было пусто и гулко.
— Понятно. Ничего, — свекровь кивнула. — Артёмушка, чайник поставь. Лизонька, садись, не стой столбом. Я всё организую.
И организовала.
К обеду Зоя Ивановна обзвонила морг, договорилась о времени, нашла агентство с «адекватными ценами», забронировала кафе на сорок человек, составила меню. Лиза сидела рядом и кивала. Иногда ей давали телефон — подтвердить, расписаться голосом, сказать «да, я родственница».
Артём молчал. Варил чай, резал бутерброды, гладил Лизу по плечу. Полезного от него было мало, но хотя бы не мешал.
На похоронах Зоя Ивановна была везде. Встречала гостей, рассаживала в автобус, следила за венками. Командовала так, будто хоронили её родную мать, а не чужую бабушку.
Лиза стояла у гроба и не плакала. Слёзы кончились ещё ночью. Смотрела на бабушкино лицо — спокойное, незнакомое, чужое — и думала: это не она. Бабушка была тёплая, живая, пахла яблочным пирогом и старыми книгами. А это... это просто оболочка.
— Держись, девочка, — шептали какие-то женщины, бабушкины подруги.
Лиза кивала.
На поминках Зоя Ивановна суетилась как заведённая. Разносила тарелки, подливала водку мужчинам, произносила тосты за упокой. «Светлая была женщина, царствие небесное».
Ты её три раза видела, думала Лиза. Три раза за два года.
В какой-то момент она поймала взгляд свекрови. Та смотрела на неё оценивающе, будто прикидывала что-то в уме. Не горе в этом взгляде было, нет. Расчёт.
Тогда Лиза списала это на усталость. На нервы. На горе, которое искажает восприятие.
Зря списала.
Две недели Лиза ходила на работу как зомби. Сидела за компьютером, смотрела в экран, что-то печатала. Коллеги обходили её стороной — боялись то ли заразиться горем, то ли просто не знали, что сказать.
Артём старался. Готовил ужины, приносил чай в постель, не задавал вопросов. Зоя Ивановна звонила каждый день — справлялась о здоровье, давала советы про витамины и свежий воздух. Лиза отвечала односложно и вешала трубку.
А потом позвонил нотариус.
— Елизавета Андреевна? Вас беспокоят по поводу наследства Нины Павловны Соколовой. Вы единственная наследница. Когда сможете подъехать?
Лиза не думала о наследстве. Вообще не думала. Бабушка жила скромно, на пенсию, в старой двушке на Соколе. Какое там наследство — сервиз советский да книги?
Артём поехал с ней. Держал за руку в метро, молчал. Хороший всё-таки, думала Лиза. Не идеальный, но хороший.
Нотариус — сухонький мужчина в очках — разложил бумаги на столе.
— Значит, так. Квартира двухкомнатная, Ленинградский проспект, шестьдесят два квадратных метра. Оформлена на вас по завещанию. И банковский вклад.
— Вклад? — удивилась Лиза.
— Да. Миллион двести тысяч рублей.
Лиза моргнула. Переспросила. Нотариус повторил. Миллион двести.
Откуда? Бабушка всю жизнь работала библиотекарем, потом — пенсия копеечная. Экономила на всём, покупала продукты по акциям. И вдруг — миллион?
— Копила, — пожал плечами нотариус. — Всю жизнь откладывала. Для вас.
Для неё. Бабушка отказывала себе во всём — ради внучки. Чтобы у Лизы было что-то своё. Подушка безопасности. Свобода.
Слёзы наконец прорвались. Лиза плакала прямо в кабинете нотариуса — некрасиво, с всхлипами, размазывая тушь. Артём обнимал её, гладил по спине.
А потом достал телефон и позвонил матери.
— Мам, ты не поверишь. Лизе квартира досталась и миллион двести на счету.
Лиза замерла. Посмотрела на него. Он улыбался — радостно, по-детски, будто сам выиграл в лотерею.
Что-то внутри неё щёлкнуло. Тихо, почти незаметно. Но щёлкнуло.
После звонка нотариуса жизнь Лизы перестала быть её собственной.
Зоя Ивановна звонила по три раза в день. У неё были планы. Грандиозные, детальные, расписанные по пунктам — и все касались Лизиных денег.
— Квартиру на Соколе надо продать, — говорила она. — Район хороший, дадут миллионов восемь. Плюс твои наличные — и берём трёшку в новостройке. Для семьи, для детей.
— Я не хочу продавать, — отвечала Лиза.
— Глупости. Что тебе эта старая квартира? Там ремонт нужен, трубы менять. Одна морока.
Артём молчал. Или кивал. Или говорил: «Мам дело говорит, Лиз».
Потом Зоя Ивановна попросила четыреста тысяч на ремонт ванной. Потом — стала приходить без звонка и проверять холодильник. Потом — позвонил риелтор, который «от Зои Ивановны» и хотел оценить бабушкину квартиру.
Лиза чувствовала себя загнанной в угол. В её жизни хозяйничала чужая женщина, а мужчина, который должен был защищать — стоял в стороне и разводил руками.
Последняя капля упала в кафе, где они втроём обсуждали свадьбу.
— Так, банкет выходит дороже, — Зоя Ивановна листала блокнот. — Лизонька, доплатишь тысяч двести? У тебя же теперь есть.
— Нет.
— Что — нет?
— Нет, не доплачу. Мы договаривались пополам. Я свою часть внесла.
Зоя Ивановна побагровела:
— Вот значит как. Бабка миллион оставила, а ей жалко на собственную свадьбу потратить. Артём, ты слышишь?
Артём смотрел в стол.
— Это МОИ деньги, — сказала Лиза тихо. — Моей бабушки. Не ваши. Мы даже не женаты ещё.
— Ах вот ты как заговорила! Неблагодарная! Я для вас стараюсь, а ты...
Лиза встала и вышла. За спиной кричала Зоя Ивановна, молчал Артём. На улице было холодно и ясно. Впервые за долгое время Лиза могла дышать.
Вечером она написала Артёму: «Поговори с матерью. Или я ухожу».
Он приехал мрачный. Сказал: «Мама обиделась». Не «мама была неправа». Не «я поговорил». Мама. Обиделась.
Лиза собрала сумку и уехала в бабушкину квартиру. Артём не остановил.
В бабушкиной квартире пахло старыми книгами и воспоминаниями.
Лиза сидела на диване, укутавшись в плед, и разбирала вещи. Альбомы с фотографиями, пожелтевшие письма, шкатулка с пуговицами. Каждая мелочь — кусочек прошлого, кусочек бабушки.
На третий день пришла Катя — соседка, бабушкина подруга ещё с молодости.
— Лизонька, — сказала она, — Нина просила передать. Если что-то случится.
Конверт. Белый, подписанный бабушкиным почерком: «Лизе».
«Внученька моя, если ты читаешь это письмо — значит, меня уже нет. Не плачь. Я прожила хорошую жизнь, и главное в ней — это ты.
Квартира и деньги — твои. Не чьи-то, не общие, не семейные. ТВОИ. Я копила их всю жизнь, чтобы у тебя был выбор. Чтобы ты могла уйти оттуда, где плохо. Чтобы никогда не зависела от чужой милости.
Я видела твоего Артёма. И его мать видела тоже. Лизонька, будь осторожна. Мужчина, который не может отпустить мамину юбку — не мужчина. Он не защитит тебя. Он выберет её.
Не отдавай свою жизнь чужим людям. Ты заслуживаешь того, кто будет на твоей стороне.
Люблю тебя. Твоя бабушка».
Лиза читала и плакала. Бабушка знала. Видела. Предупреждала.
На следующий день она отменила свадьбу. Позвонила в ресторан, сдала платье в комиссионку, заблокировала Зою Ивановну. Артём писал, звонил, приезжал — Лиза не открывала.
Потом он пришёл с ключами.
— Мама больше не будет вмешиваться. Я поговорил. Давай попробуем заново.
Лиза смотрела на него — красивого, растерянного, слабого — и понимала: ничего не изменится. Он так и будет между двух огней, так и будет выбирать мать, так и будет говорить «она же добра хочет».
— Артём, — сказала она спокойно, — я не хочу замуж за человека, который не может меня защитить. Ты хороший. Но ты — не мой.
Он ушёл. Не кричал, не уговаривал. Просто ушёл.
А Лиза осталась. В бабушкиной квартире, со своими деньгами, со своей жизнью.
Через полгода она открыла маленький книжный магазин. Назвала «Бабушкина библиотека». Уютный, тёплый, пахнущий кофе и старыми страницами. Приходили люди — покупали книги, сидели в креслах, читали. Лиза смотрела на них и улыбалась.
Ещё через месяц в магазин зашёл Максим. Художник, любитель Бродского, человек с добрыми глазами. Он не лез с расспросами, не давал советов, не звонил маме после каждого разговора.
Он просто был рядом.
Однажды вечером Лиза стояла у окна, смотрела на огни города и думала о бабушке. О её письме, о её мудрости, о её любви.
«Не отдавай свою жизнь чужим людям».
Не отдала, ба. Не отдала.
За окном падал первый снег. Лиза улыбнулась и пошла варить какао. Жизнь продолжалась — и впервые за долгое время это была ЕЁ жизнь.