Нина Петровна не любила этот парк поздней осенью. Листья здесь не шуршали золотом, как в красивых фильмах, а намокали, слипались в бурую кашу и пахли прелостью.
Но через парк было короче до рынка, а ноги сегодня гудели так, словно она отстояла смену у станка, хотя всего-то сходила в поликлинику да за хлебом.
Сумка привычно оттягивала плечо, врезаясь ремнем в старое пальто. В ней позвякивала банка с солеными огурцами — соседка Валя сунула насильно, «возьми, у тебя вечно в холодильнике мышь повесилась, хоть закусить чем будет».
Нина не спорила, потому что спорить — это тратить силы, а их запас к вечеру был как вода на дне пересохшего колодца.
Она остановилась перевести дух у старой скамейки, с которой давно облезла зеленая краска. И увидела его.
Свет падал косо, пробиваясь сквозь голые черные ветки кленов. Мужчина шел по аллее, толкая перед собой темно-синюю коляску, и ветер трепал его светлые, чуть вьющиеся волосы.
На нем была та самая куртка — кожаная, с характерной потертостью на правом локте, которую Нина пыталась закрасить обувным кремом ровно двадцать лет назад.
Нина моргнула, чувствуя, как в глазах защипало, словно от едкого дыма.
— Витя? — шепнула она, но голос не послушался, вышел сиплым и скрипучим, как несмазанная петля.
Он не мог не постареть, это было против всех законов природы. Двадцать лет — это не два дня, за это время стираются каменные пороги в подъездах, выцветают самые яркие обои, а люди превращаются в печеные яблоки.
Но он шел — молодой, легкий, пружинистый, так, как ходил, когда они бежали в кино, опаздывая на последний сеанс.
Нина сделала шаг, потом еще один, не чувствуя, как сумка бьет по ноге. Это был сон, дурной, вязкий морок, который иногда накатывал перед дождем или скачком давления. Сейчас она проснется, выпьет корвалол, и наваждение схлынет, оставив только привкус горечи во рту.
Мужчина остановился поправить одеяло в коляске, наклонился, и Нина увидела профиль. Тот самый, с чуть вздернутым носом и упрямым подбородком с ямочкой, которую она так любила целовать спящему.
— Виктор! — крикнула она уже громче, требовательно, так, как звала его когда-то обедать.
Он обернулся резко, всем корпусом.
Взгляд был его — серый, внимательный, чуть насмешливый. Но в этом взгляде не было узнавания, только вежливое недоумение и легкая тревога молодого отца.
— Простите, вы мне? — голос был похож, но тембр чуть выше, чище, не прокуренный годами «Примы».
Нина замерла в двух шагах от него, жадно вглядываясь в лицо, которое снилось ей годами, сначала каждую ночь, потом — только по праздникам.
— Ты... — она прижала свободную руку к груди, где глухо и неровно толкался живой комок. — Ты кто?
Парень нахмурился, и теперь, вблизи, она видела: не он. Кожа слишком гладкая, без той глубокой морщинки меж бровей, что появилась у Вити в тридцать лет.
— Я Андрей, — сказал он осторожно, словно успокаивал буйную, и загородил собой коляску. — Вам плохо? Скорую вызвать?
— Отца как звали? — выдохнула Нина, чувствуя, как холодеют пальцы.
Парень напрягся, его плечи под курткой стали жесткими, угловатыми.
— Виктором, — ответил он сухо. — А вам зачем? Вы его знали?
Земля под ногами Нины качнулась, а низкое серое небо на миг опустилось на плечи всей своей тяжестью. Она вцепилась в ручку сумки так, что побелели костяшки, но боли даже не заметила.
— Знала, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Пойдем, я тебя накормлю.
Квартира встретила их привычным запахом пыли, старых книг и сушеной мяты. Половица в прихожей скрипнула знакомую ноту «до» первой октавы — Нина давно выучила голос каждой доски в этом доме.
Андрей затащил коляску в узкий коридор, делая это ловко, но с какой-то затравленной оглядкой.
— Разувайся, — скомандовала Нина, включая свет на кухне. — Руки мой, полотенце свежее там, на крючке, не перепутай.
Она суетилась не потому, что хотела угодить гостю, а потому что надо было что-то делать руками. Иначе мысли, черные и липкие, грозили затопить голову окончательно. Она достала сковороду — чугунную, вечную, с вековым нагаром, который не брала ни одна современная химия.
Андрей сел на табурет у окна, тот самый, шаткий, под ножку которого Нина подложила сложенную вчетверо газету «Вестник района».
— Вы его жена? — спросил он прямо, без вежливых предисловий.
Нина чистила картошку, нож ходил привычно, срезая кожуру длинными тонкими лентами.
— Жена, — сказала она, не оборачиваясь. — Он пропал двадцать лет назад, вышел за сигаретами в ларек и как в воду канул. Милиция искала, я морги обзванивала, думала — убили, время-то дурное было.
Она бросила нарезанную картошку на сковородку, масло зашипело, плюясь горячими брызгами.
— Живой он был, — эхом отозвался Андрей.
Нина замерла с лопаткой в руке, глядя на шкварчащее месиво.
— Умер? — спросила она тихо.
— Нет, ушел просто, как и от вас.
Она медленно повернулась к нему. Андрей сидел, сгорбившись, уперев локти в колени, и в этом жесте он был так страшно похож на Виктора, что у Нины заныло где-то под лопаткой.
— Он с моей матерью жил до вас, — сказал Андрей, глядя в пол. — Мне пять лет было, когда он сказал, что встретил другую, вас, значит. Ушел честно, с вещами. Мы не виделись, только алименты приходили почтой, а потом, двадцать лет назад, и они прекратились.
Нина слушала, и внутри у нее разрасталась странная, звенящая пустота. Двадцать лет она носила в себе траур, берегла его вещи, не меняла замки — вдруг вернется, а ключ не подойдет? Она была вдовой героя, мученицей, женой человека, с которым случилась беда.
А оказалась — просто очередной остановкой.
— Мать моя узнавала потом, через знакомых в органах, — продолжал Андрей. — Он в Воронеж подался, к третьей какой-то. Спился он там. Та женщина написала потом, что схоронила его за казенный счет.
— Спился... — повторила Нина, пробуя это слово на вкус, и оно оказалось гадким, как прокисший суп.
Витя любил выпить, но весело, с куражом, по праздникам. Она помнила его смех, его теплые ладони, то, как он кружил ее по комнате под старый проигрыватель.
— Я поэтому и пришел, — Андрей поднял голову, и глаза его блеснули влажно. — В вещах его, которые та женщина переслала, блокнот был с адресами. Там вы записаны: «Ниночка». Думал, может, хоть вас он человеком помнил.
Нина молча помешала картошку, запах жареного лука наполнил кухню, вытесняя запах одинокой старости.
— Ешь, — она поставила перед ним тарелку. — Хлеб в хлебнице, огурцы сама открой, у меня руки слабые.
Андрей ел жадно, быстро, глотая куски почти не жуя — точно так же, как ел Витя, когда приходил со смены. Нина смотрела на него и видела, как накладываются друг на друга два образа: тот, родной, и этот — чужой, укравший у нее двадцать лет верности.
— А ты зачем приехал-то? — спросила она, наливая чай в чашку со сколотым краем. — Просто посмотреть?
— Посмотреть, — кивнул Андрей, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Мать умерла три года назад, я теперь один, вот, с сыном. Хотелось родную душу найти, пусть и не по крови.
В коридоре завозился, запищал проснувшийся ребенок. Андрей встрепенулся, встал — высокий, нескладный в этой тесной кухне с низким потолком.
— Пойду я, простите, что свалился как снег на голову.
— Подожди, — Нина поднялась, чувствуя, как стрельнуло в больном колене.
Она вышла в комнату, подошла к старому полированному серванту, где в коробке из-под чешской обуви лежало прошлое. Она достала складной нож с костяной ручкой — гордость Виктора, который он всегда брал за грибами.
— На, — она протянула нож Андрею. — Возьми. Ему он больше не нужен, а тебе... пригодится, карандаши точить или грибы срезать.
Андрей взял нож, повертел в руках, и металл тускло блеснул в свете коридорной лампы.
— Спасибо, — буркнул он. — Вы это... зла не держите. Он сам себя наказал.
Дверь за ним захлопнулась мягко. Замок щелкнул дважды — надо было чуть приподнять ручку, чтобы язычок вошел в паз, но Андрей справился с первого раза, словно всю жизнь открывал эту дверь.
Нина осталась одна в гудящей тишине квартиры. Холодильник «Саратов» привычно затрясся, выключаясь, за стеной соседка Валя снова отчитывала кота.
Нина подошла к окну. Тяжести не было, той бетонной плиты, что давила на грудь двадцать лет, вдруг не стало. Обиды тоже не было, была только усталость и прозрачная легкость, словно в душной комнате наконец открыли форточку.
Он не погиб трагически. Он просто был слабым человеком, беглецом. И она двадцать лет жила с призраком.
— Ну и черт с тобой, Витя, — сказала она вслух, и голос прозвучал неожиданно твердо.
ЭПИЛОГ
Нина подошла к столу, чтобы убрать посуду, и ее взгляд зацепился за яркое пятно под табуретом.
Это была детская варежка — крошечная, на резинке, связанная из дешевой колючей шерсти. Видимо, выпала, когда Андрей возился с ребенком.
В груди шевельнулось простое, бабье чувство — нельзя отпускать дитя с одной варежкой в такую погоду. Осень нынче злая, ветер пробирает до костей.
Она быстро накинула на плечи пуховый платок, сунула ноги в растоптанные боты и вышла на лестницу. Лифт гудел где-то на верхних этажах, поэтому она пошла пешком, держась за холодные перила.
Двор встретил ее сыростью и темнотой. Фонарь у подъезда давно перегорел, лишь свет из чужих окон падал на мокрый асфальт желтыми пятнами.
Нина огляделась. У трансформаторной будки, в тени разросшейся сирени, стояла машина. Не такси, и не дешевая развалюха, а большой, тяжелый джип, черный и блестящий, как лакированный рояль. Мотор работал тихо, утробно урча, выпуская облачка белого пара.
Нина сделала шаг к машине, сжимая в руке варежку. Дверь водителя была приоткрыта, и Андрей стоял спиной к ней, закидывая что-то на заднее сиденье.
Он достал телефон, экран ярко осветил его лицо — спокойное, деловое, совсем не такое, как было пять минут назад на кухне.
Нина замерла в тени подъездного козырька. Ветер дул в ее сторону, донося запах дорогого табака и каждое слово.
— Да, сажусь уже, — голос Андрея звучал жестко, без той мягкой неуверенности. — Все нормально прошло, как по нотам. Поверила, конечно. Она старая совсем, из ума выжила. Я ей про «Ниночку» задвинул, про блокнот, она и поплыла. Кормить начала...
Пауза. Нина сильнее сжала варежку, чувствуя, как колется шерсть.
— Нет, пап, про квартиру пока не начинал, рано, спугнуть можно. — Андрей хмыкнул.
— Завтра заеду, типа с ребенком погулять, продуктов привезу. В доверие надо втираться постепенно, ты же сам учил. Документы потом подсунем, когда она меня уже «роднулечкой» считать будет.
Внутри у Нины все похолодело, страшный ледяной ком встал в горле.
— Да не выходи ты, узнает еще, чего доброго, — бросил Андрей в трубку. — Сиди, сейчас поедем.
Он обошел машину и сел за руль. Хлопнула тяжелая дверь.
Тонированное стекло задней двери медленно, с жужжанием поползло вниз. Нина хотела бежать, спрятаться, исчезнуть, но ноги приросли к асфальту.
Из темного провала салона пахнуло теплом и тем самым одеколоном «Шипр», запах которого она не могла забыть двадцать лет. В глубине машины, откинувшись на кожаную спинку, сидел мужчина.
Он постарел, лицо обрюзгло, под глазами набрякли тяжелые мешки, но это был он. Виктор. На пальце тускло блеснул золотой перстень — тот самый, который Нина подарила ему на юбилей, продав мамины сережки.
Виктор повернул голову, и их взгляды встретились.
В его глазах не было ни стыда, ни раскаяния, только холодный, оценивающий прищур дельца, осматривающего ветхую недвижимость под снос.
Он медленно поднес сигарету к губам, затянулся, и серый дым поплыл из окна, растворяясь в сыром воздухе.
Стекло начало подниматься, отрезая его лицо от мира, но перед тем, как исчезнуть, Виктор едва заметно подмигнул.
Варежка выпала из ослабевшей руки Нины и упала прямо в грязную лужу.
Читать продолжение тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.