Калькулятор в руках Марины казался орудием пытки. Она смотрела на цифры так, будто те могли измениться, если достаточно долго на них злиться. Не менялись, заразы.
— Саш, иди сюда, — позвала она мужа голосом женщины, которая вот-вот сообщит о конце света.
Саша вынырнул из кухни с недоеденным бутербродом. Двадцать восемь лет, а всё ещё ест как студент — на ходу и над раковиной.
— Что там?
— Садись. — Марина похлопала по дивану. — Я тут подбила наш бюджет. Хочешь посмеяться?
Дорогие мои, сделаю небольшую паузу — хочу сказать спасибо!
Спасибо тому читателю, который написал мне в комментариях: «Автор, попробуйте этого бота, сами потом благодарить будете». Я попробовала. И да — благодарю!
Это телеграм-бот, который стал моим личным нутрициологом. Серьёзно. Каждый день — готовое меню. Напоминания поесть, когда я ухожу с головой в очередную историю. Можно спросить что угодно про питание — ответит. Скинуть фото еды — разберёт. Даже анализы крови расшифровывает!
Я в восторге. Питаюсь теперь как человек, а не как загнанная лошадь. Энергии больше, голова яснее, рассказы пишутся легче.
Если вам тоже не хватает времени на себя — попробуйте. Карманный нутрициолог тут.
А теперь — наша история ждёт!
Саша сел, откусил бутерброд и приготовился к плохим новостям. За три года брака он научился распознавать этот тон.
— Аренда — тридцатка. Коммуналка — четыре с половиной. Продукты — это если не шиковать — двадцать. И это я ещё проезд не считала, и твои сигареты...
— Я бросаю.
— Ты бросаешь с сентября.
— Сейчас октябрь. Процесс идёт.
Марина закатила глаза и продолжила:
— В сухом остатке, Александр, мы можем откладывать пятнадцать тысяч. В месяц. Пятнадцать.
Саша задумчиво пожевал бутерброд, производя в голове какие-то вычисления.
— Ну, за год — это сто восемьдесят. Ещё полтора года — и у нас первоначальный взнос на ипотеку.
— Полтора года, Саш. — Марина уронила калькулятор на диван. — Полтора года без отпуска, без болезней, без сломанного холодильника. Ты веришь в такое?
— Я верю в нас, — выдал он с интонацией ведущего мотивационного семинара.
— Ты веришь в бутерброды с докторской. — Марина забрала у него остатки хлеба. — Мы работаем как проклятые. Я — шесть дней в неделю ногти пилю чужим тёткам. Ты по вызовам мотаешься с этими своими принтерами и роутерами. И всё равно — снимаем однушку на окраине, где соседи сверху, кажется, разводят слонов.
За стеной что-то грохнуло, подтверждая её слова.
— Может, у родителей попросим? — осторожно предложил Саша.
— У моих? Они сами еле концы с концами сводят. Мать только вышла на пенсию, отец второй год без работы сидит.
Повисла тишина. За окном октябрьский дождь барабанил по подоконнику, словно напоминая: зима близко, а с ней — новые счета за отопление.
— Кстати, — Саша оживился, — мать звонила. На воскресенье зовёт на обед.
— Галина Сергеевна? — Марина приподняла бровь. — С чего вдруг такая честь?
— Соскучилась. Говорит, одна в четырёх стенах сидит, поговорить не с кем.
Марина вздохнула. Свекровь она, в общем-то, уважала. Женщина непростая, с характером, но не злая. Просто... слишком много советов. Всегда.
Квартира Галины Сергеевны пахла пирогами и советским детством. Три комнаты, высокие потолки, хрустальная люстра из восьмидесятых — всё как полагается. На стенах — ковёр, в серванте — слоники, на подоконнике — герань. Классика.
— Проходите, проходите! — Свекровь суетилась у порога, принимая куртки. — Замёрзли небось? Октябрь в этом году злой какой-то.
— Здравствуйте, Галина Сергеевна, — Марина протянула торт. — Вот, «Прага». Ваш любимый вроде.
— Ой, да зачем тратились! — Свекровь расцвела, но торт приняла с явным удовольствием. — Сашенька, ты похудел. Не кормит тебя жена?
Марина мысленно сосчитала до пяти. Начинается.
— Мам, всё нормально. Я в форме.
— В какой форме? В форме велосипеда? Кожа да кости. Ладно, идёмте к столу, я борща наварила — кастрюлю.
Стол ломился. Борщ, пироги с капустой, котлеты, селёдка под шубой — Галина Сергеевна готовилась к визиту как к осаде. Марина прикинула, что этой едой можно было бы кормить небольшой детский сад неделю.
— Галина Сергеевна, вы бы так не старались, — сказала она, усаживаясь. — Мы бы и чаем обошлись.
— Чаем! — Свекровь всплеснула руками. — Молодёжь совсем есть разучилась. Нет, пока я жива — будете питаться нормально. Хоть раз в неделю.
Обед протекал мирно. Саша уплетал борщ за обе щеки, Марина вежливо хвалила пироги, Галина Сергеевна привычно жаловалась на давление, соседку Зинку и цены в аптеке.
А потом свекровь вздохнула — как-то особенно, театрально — и произнесла:
— Тихо тут у меня. Пусто.
Марина насторожилась. Саша продолжал жевать.
— Три комнаты, а я одна как перст. Хожу из угла в угол, с телевизором разговариваю. Иногда думаю — зачем мне столько места? Одной-то?
— Мам, ну ты чего? — Саша оторвался от котлеты. — Всё же хорошо.
— Хорошо, хорошо... — Галина Сергеевна махнула рукой. — А комнаты пустуют. Та, где ты жил — так и стоит. Пылится только.
Повисла пауза. Марина почувствовала, как где-то в воздухе сгущается предложение, которое вот-вот прозвучит.
— Переезжайте ко мне, — выдала свекровь. — Комната ваша, живите. Аренду платить не будете.
Саша замер с вилкой на полпути ко рту. Марина поперхнулась компотом.
— Галина Сергеевна, это... неожиданно.
— А чего тут неожиданного? Вы молодые, деньги копите. Я старая, одна скучаю. Все в плюсе!
Обратная дорога прошла в молчании. Только у самого дома Саша наконец выдавил:
— А может, и правда попробовать?
Марина посмотрела на него как на сумасшедшего. Но в голове уже щёлкал калькулятор: тридцать тысяч в месяц — это триста шестьдесят в год. Это... это почти первоначальный взнос.
Три дня Марина ходила сама не своя. На работе путала лаки, дома — солила чай. В голове крутилась одна и та же пластинка: переехать к свекрови. К свекрови. Жить. Под одной крышей.
— Ты понимаешь, на что мы подписываемся? — спросила она Сашу вечером, когда тот вернулся с очередного вызова. — Это же конец всему. Никакой личной жизни. Никакого «походить в трусах по квартире».
— Ты и так не ходишь в трусах по квартире.
— Это не важно! Важно, что я могу. А там — не смогу.
Саша сел рядом, взял её руку.
— Марин, давай по-честному. Мы с тобой третий год топчемся на месте. Работаем как кони, а толку? Снимаем эту дыру, откладываем копейки. Ещё лет пять — и мы так и будем сидеть на чужих метрах.
— Но твоя мать...
— Моя мать — нормальная женщина. Да, с характером. Да, любит поучить жизни. Но она не монстр.
Марина вырвала руку.
— Ты просто не понимаешь! Ты её сын, для тебя она — мамочка. А я — чужая баба, которая увела её Сашеньку. Она меня три года терпит, а тут — каждый день видеть?
— Она тебя уважает.
— Она меня терпит, — повторила Марина. — Это разные вещи.
Спор затянулся до полуночи. Потом до двух. Потом Саша уснул прямо на диване, а Марина сидела на кухне с остывшим чаем и смотрела в окно.
Тридцать тысяч в месяц. Триста шестьдесят в год. За полтора года — больше полумиллиона. Это уже не первоначальный взнос. Это почти треть маленькой однушки где-нибудь на окраине. Своей однушки.
Утром она разбудила Сашу словами:
— Ладно. Но у меня условия.
Саша мгновенно проснулся. Такого поворота он не ждал.
— Какие?
— Первое: мы заранее обговариваем все правила с Галиной Сергеевной. Кто готовит, кто убирает, когда можно приводить гостей.
— Разумно.
— Второе: своя комната — наша территория. Туда без стука никто не входит. Никогда.
— Согласен.
— Третье... — Марина помолчала. — Третье: это временно. Максимум полтора года. Накопим — съезжаем. Даже если ещё не хватает на идеальный вариант.
— Договорились.
— И четвёртое, — она подняла палец, — ты всегда на моей стороне. Если возникнет конфликт — ты не «мамочка права», а «дорогая, давай обсудим». Понял?
Саша торжественно кивнул:
— Клянусь здоровьем своего роутера.
Марина невольно улыбнулась. Первый раз за три дня.
— Дурак.
— Но ведь твой дурак.
Через неделю они паковали чемоданы. Новая жизнь начиналась — со всеми её пирогами, советами и хрустальными люстрами.
Первый месяц прошёл на удивление гладко. Галина Сергеевна порхала по квартире именинницей, закармливала молодых борщами и демонстративно не лезла в их комнату. Марина даже начала думать, что ошибалась.
На втором месяце начались нюансы.
— Мариночка, — свекровь заглянула на кухню, где Марина пыталась сварить макароны, — а ты воду солишь до кипения или после?
— После.
— А я всегда до. Так вкуснее получается. Мой Толик, царство ему небесное, только так и признавал.
— Я привыкла после, — Марина улыбнулась сквозь зубы.
— Ну, как знаешь, как знаешь... — Галина Сергеевна вздохнула и ушла, оставив за собой шлейф непроизнесённого осуждения.
Дальше — больше. Оказалось, что Марина неправильно развешивает бельё («простыни надо за углы, деточка»), неправильно режет хлеб («поперёк, а не вдоль, кто ж так делает»), и категорически неправильно воспитывает Сашу.
— Он опять ушёл без шарфа! — причитала свекровь. — Ты бы следила за мужем.
— Галина Сергеевна, ему двадцать восемь лет.
— И что? Мужчины — они как дети. До седых волос.
Саша держал нейтралитет, как Швейцария. Когда Марина пыталась поговорить с ним наедине, он отмахивался:
— Да она не со зла. Просто привыкла одна жить, вот и командует.
— Она меня учит макароны варить!
— Ну а ты не обращай внимания.
— Легко сказать!
К третьему месяцу Марина разработала тактику выживания. Утром — быстрый завтрак и бегом на работу. Вечером — сразу в комнату, «устала, голова болит». По выходным — «мы к друзьям». Каким друзьям — не уточнялось.
Галина Сергеевна обижалась, но молчала. Только вздыхала громче обычного и гремела посудой на кухне с удвоенной силой.
А потом случилось странное.
Свекровь начала куда-то пропадать. Каждый день, с десяти до пяти, как на работу. Возвращалась уставшая, но довольная. На вопросы отвечала уклончиво:
— Дела, деточки. Дела.
— Какие дела, мам? — допытывался Саша.
— Ремонт затеяла. На даче. Там крыша совсем прохудилась, надо подлатать.
— Так давай я помогу!
— Не надо, не надо. Справляюсь. Там мужички работают, я присматриваю только.
Марина насторожилась. Дача у Галины Сергеевны была — развалюха в ста километрах от города. Ездить туда каждый день? Три часа в одну сторону?
— Странно это, — сказала она Саше ночью. — Не находишь?
— Да брось. Мать всегда была энергичная. Наверное, правда крышу чинит.
Но Марина чуяла подвох. Что-то здесь было не так. И она собиралась выяснить — что именно.
Марина решила действовать. Две недели она наблюдала за свекровью, записывала время ухода и возвращения, прислушивалась к телефонным разговорам. Галина Сергеевна шифровалась как партизан.
— Я завтра на работу не пойду, — объявила Марина Саше в пятницу вечером. — Отгул взяла.
— Заболела?
— Нет. Хочу проследить за твоей матерью.
Саша поперхнулся чаем.
— Ты с ума сошла? Следить за мамой?
— А ты не находишь странным, что она каждый день ездит на дачу, которая в ста километрах? И возвращается без единого пятнышка грязи? Ремонт, Саша. Крыша. Ты видел человека, который присматривает за ремонтом крыши в белой блузке и на каблуках?
Саша задумался. Действительно, странно.
— Ладно, — сдался он. — Только я с тобой.
Утром они проснулись раньше свекрови и спрятались в машине за углом дома. В девять тридцать Галина Сергеевна вышла из подъезда — при полном параде, с сумочкой, в том самом «ремонтном» наряде.
— Поехали, — скомандовала Марина.
Они крались за свекровью через весь город. Та села на маршрутку, потом пересела на автобус, потом — на электричку. Но не в сторону дачи.
— Это же Ленинский район, — нахмурился Саша. — Дача в другой стороне.
Галина Сергеевна вышла на станции «Южная» и бодро зашагала куда-то в сторону новостроек. Марина и Саша крались следом, прячась за деревьями и киосками, как в плохом детективе.
Наконец свекровь остановилась у свежей многоэтажки. Стройка ещё не закончилась — вокруг громоздились кучи песка и плиты. Галина Сергеевна достала из сумочки ключи, открыла подъездную дверь и скрылась внутри.
— Какого... — Саша не договорил.
Они подождали пять минут и вошли следом. Лифт не работал. Поднялись на третий этаж по лестнице, заваленной строительным мусором. И услышали голоса из приоткрытой двери.
— Вот тут обои поклеим, — командовала Галина Сергеевна, — а тут — плитку положим. И ванну новую. Чугунную, как раньше делали, а не эти ваши акриловые корыта.
Марина толкнула дверь и замерла на пороге.
Квартира. Новая, пустая, пахнущая штукатуркой. Два окна, солнечный свет, высокие потолки. Посреди комнаты стояла свекровь и тыкала пальцем, указывая двум работягам, куда нести рулоны обоев.
— Мама?! — Саша вытаращился. — Что это?!
Галина Сергеевна обернулась. На лице промелькнул испуг, потом — досада, потом — какое-то странное смущение.
— Вот черти, — сказала она. — Выследили всё-таки. Сюрприза не получилось.
— Какого сюрприза?! — Марина шагнула вперёд. — Галина Сергеевна, что происходит? Чья это квартира?
Свекровь вздохнула и села на перевёрнутое ведро.
— Ваша, балбесы. Ваша.
Тишина повисла такая, что было слышно, как за стеной работяги матерятся на криво положенную плитку.
— В смысле — наша? — Саша сел прямо на пол, ноги не держали. — Мам, ты чего?
Галина Сергеевна поправила причёску и заговорила — спокойно, как будто объясняла рецепт борща:
— Квартиру эту я купила восемь месяцев назад. Однушка, сорок два метра, третий этаж. Окна на юг, метро в десяти минутах. Хороший район, между прочим.
— Но... откуда деньги? — Марина прислонилась к стене. — Вы же на пенсии...
— На пенсии, — кивнула свекровь. — Только я, деточка, не вчера родилась. Откладывала всю жизнь. Толик мой, царство небесное, тоже копил. Думали — на чёрный день. А потом поняла: какой ещё чёрный день? Мне шестьдесят три года. Сколько мне осталось — десять лет? Двадцать? На гроб много не надо.
Она встала, подошла к окну.
— Смотрю на вас — молодые, работящие. Крутитесь как белки в колесе. Аренда, ипотека, проценты эти грабительские... Я в ваши годы уже в своей квартире жила. А вы? За что вам такое наказание?
— Галина Сергеевна... — Марина почувствовала, как глаза защипало.
— Погоди, не перебивай. — Свекровь обернулась. — Я ведь вас к себе не просто так позвала. Думала — поживёте, денег подкопите. А я пока тут ремонт доделаю. К Новому году хотела ключи вручить, под ёлочку. Красиво бы вышло. А вы — выследили. Шпионы доморощенные.
Саша поднялся, подошёл к матери.
— Мам, мы не можем это принять. Это же... это огромные деньги. Твои деньги.
— А чьи же ещё? — Галина Сергеевна усмехнулась. — Мне их в могилу забирать? Государству оставить? Нет уж. Вы — моя семья. Единственная. Внуков, кстати, жду уже четвёртый год, но это отдельный разговор.
Марина всхлипнула. Потом засмеялась. Потом разревелась в голос.
— Я думала... я думала, вы меня ненавидите. Что я макароны неправильно варю. Что бельё криво вешаю...
— Господи, девочка! — Свекровь шагнула к ней и обняла. — Да я просто не умею по-другому. Всю жизнь одна командовала — и на работе, и дома. Характер такой, что поделаешь. Но это же не значит, что я тебя не люблю. Ты Сашку моего счастливым делаешь — а мне больше ничего не надо.
Они стояли втроём посреди пустой квартиры — пыльной, недоделанной, пахнущей краской и штукатуркой. И это был самый красивый дом, который Марина видела в жизни.
— Ну, — Галина Сергеевна первой отстранилась и вытерла глаза, — хватит сопли разводить. Обои сами себя не поклеят. Саша, бери валик. Марина, ты красить умеешь?
— Научусь.
— Вот и правильно. А макароны, кстати, всё-таки надо солить до кипения. Но это я тебе потом объясню.
Марина рассмеялась сквозь слёзы.
Через три месяца они переехали. В свою квартиру. На своих сорока двух метрах. С окнами на юг и свекровью, которая приезжала каждое воскресенье — с борщом, пирогами и советами.
И знаете что? Марина была этому рада.