Мне всё ещё девять. Январь. Совсем недавно мы встретили Новый год — четыре поколения женского рода. Бабушка, крёстная, К., Ф. и я, смеясь, назвали наш праздник «женсоветом». На столе — салаты, пироги, запах мандаринов. Лица — радостные, родные. «Голубой огонёк» дрожал на экране, и почему-то его обязательно записывали на кассету, будто боялись потерять что-то важное.
И правда — мы ещё не знали, что потеряем совсем другое.
Бабушка любила меня сильнее всех. Это знали все — и Ф., и крёстная, и даже К. Бабушка пережила войну, контузию, оглохла на одно ухо. Когда мы с Ф. бежали жаловаться друг на друга, бабушка тайком показывала мне пальцем на слышащее ухо — чтобы услышать именно меня.
Это была наша маленькая тайна, наше «два против мира».
Она учила меня молиться, объясняла непонятные слова, спокойно, терпеливо. Пекла такие пирожки, что аромат запоминался лучше, чем события. И такие куличи, что казалось — в них спрятана частичка её сердца.
Она была особенной. Такой особенной, что даже воздух рядом с ней становился мягче.
Пока мама меня ещё не забрала, я жила у крёстной в однушке, где уже ютились Ф. и бабушка. Бабушка продала свою квартиру, чтобы помочь крёстной и К. — кто тогда мог подумать, что это будет её последний дом?
Ф. с крёстной спали на диване. Мы с бабушкой — на одной полуторке.
Я любила засыпать рядом с ней. Она иногда тихо посвистывала носом от астмы — и этот свист мне не мешал, а успокаивал.
К этому времени у неё было уже два инфаркта… и бронхиальная астма.
Ночь.
Меня будит заплаканная Ф.:
— Вставай! Бабушка упала!
Я вскакиваю. Коридорчик маленький, везде включен свет. Бабушка лежит на полу — головой в сторону кухни. На кухонном окне повернута ручка, но створка так и не открыта… как будто она пыталась вдохнуть свежего воздуха, которого ей не хватило.
Очки у неё набекрень. На переносице — царапина.
Она молчит. Только смотрит.
Крёстная мечется по квартире в ночнушке, босиком, стучит к соседям, чтобы вызвать скорую. Телефона своего у нас тогда не было.
Ф. в истерике бежит в соседний подъезд за К.
Соседи просыпаются, кто-то кричит, кто-то плачет. Всё звучит, как будто из-под воды.
А я… просто сижу рядом с бабушкой.
Держу её за руку.
Не плачу.
Она смотрит на меня так, будто мы снова вдвоём против всего мира.
И я тоже смотрю на неё — будто могу удержать её взглядом.
Скорой всё нет. Время будто растягивается, становится вязким.
Крики нарастают. Ф., крёстная, К., соседи — у каждого свой страх, своя паника.
А я всё держу её руку.
Это моя последняя ниточка с человеком, который любил меня так, как больше никто не будет.
Я помню её последний вдох.
Точнее — выдох.
Будто она отпустила не воздух, а саму жизнь.
И в ту секунду я поняла — она не поднимется.
Не покажет на своё слышащее ухо.
Не испечёт пирожков.
Не будет учить меня молиться.
И вдруг стало страшно по-настоящему:
больше никто мои жалобы не услышит.
Никто не будет любить меня так просто и так честно.
Я сидела рядом с её телом и впервые почувствовала —
детство закончилось.
После смерти бабушки казалось, что мир накренился. В квартире стало как-то слишком тихо. Слишком пусто. И где-то в этой пустоте вдруг появилась мысль, от которой стало холодно: мне пора к маме.
Я тогда ещё не знала, что этот переезд станет границей.
Что всё, что было «до», — останется в детстве.
А всё «после»… заставит меня взрослеть слишком быстро.