Последний кусок пирога с вишней исчез в тарелке моего сына Степана. Он откинулся на спинку стула, довольный, а на его губах остались сладкие крошки.
— Мам, это огонь! Тебе бы свое кафе открывать, — протянул он, облизывая ложку.
Я улыбнулась, глядя на него. В свои пятнадцать он был копией отца — такие же темные волосы и упрямый подбородок. Но в отличие от Игоря, его глаза всегда светились открытостью и добротой. Я собрала тарелки и отнесла к раковине. Наша маленькая трешка в панельной многоэтажке казалась особенно уютной в эти субботние вечера, когда мы все были вместе.
— Мечтать не вредно, Степ. На кафе нужны деньги, а мы на балкон копим, — ответила я, включая воду.
Игорь, мой муж, сидел за столом, уткнувшись в экран своего нового телефона. Телефона, который мы брали в кредит, потому что «старый уже тормозил, а для работы нужно». Он что-то бормотал, печатая сообщение. На его лбу залегла легкая складка заботы, привычная за последние годы. Он много работал, это правда. Но куда уходили его деньги, кроме кредитов и общих трат, было для меня загадкой.
— Игорь, может, чаю попьем? Вместе? — предложила я, надеясь вытащить его из цифрового мира.
Он поднял на меня взгляд, пустой и отсутствующий.
— Да? А, чай... Я вот тут с коллегой дело доделываю. Важное.
В воздухе повисло знакомое разочарование. Но ему не суждено было продлиться долго. Раздался резкий, пронзительный звонок домашнего телефона. У меня екнуло сердце. Звонил только один человек, и его звонки никогда не сулили ничего хорошего.
Я вытерла руки и подняла трубку.
— Алло?
— Олеся? Это ты? — Голос свекрови, Галины Петровны, был как скрежет металла по стеклу. — Почему трубку так долго не брала?
— Мы ужинали, Галина Петровна. А что случилось?
— Как это — что случилось? — она фыркнула. — Завтра воскресенье. Вы на дачу когда? Я одна тут все тянуть не могу. Газон не скошен, окна не помыты. Осень на носу, а у меня ни одной банки с огурцами нет!
Я сжала трубку так, что кости побелели. Мы договорились, что в эти выходные едем выбирать плитку для балкона. Наконец-то наскребли на скромный ремонт.
— Галина Петровна, мы, кажется, договаривались... У нас свои планы на завтра. Мы балкон...
Она не дала мне договорить.
— Как это ты — на дачу не явишься? — ее голос взвился до высоких, изумленных нот. — А кто всё подготовит? Кто стол накроет? У меня завтра Людмила Семеновна с внуком приезжает! Я лицо перед людьми потеряю!
Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Через абажур лампы я видела, как Игорь напрягся, но в экран не смотрел. Он все слышал.
— Понимаете, мы не можем... Степан занятия дополнительные... — попыталась я найти хоть какое-то оправдание.
— Что за ерунда! — отрезала свекровь. — Игорь там? Дай-ка ему трубку.
Я молча протянула телефон мужу. Он взял его с таким видом, будто ему передавали раскаленную кочергу.
— Да, мам... Слушаю... — он уткнулся лбом в ладонь свободной руки. — Понимаю... Ну, мам... Не знаю... Ладно... Да, я поговорю... Хорошо.
Он слушал еще минуту, односложно поддакивая, а потом положил трубку. В комнате повисло тяжелое молчание.
— И что «я поговорю»? — тихо спросила я. — О чем говорить? У нас планы.
— Олесь, ну что я могу сделать? — Игорь развел руками, избегая моего взгляда. — Мать одна. Ей тяжело. Нужно помочь.
— Всегда нужно помочь, когда дело касается ее дачи! — голос мой дрогнул. — А когда касается нашей семьи, наших планов, то это всегда «ну что поделаешь»!
Степан испуганно смотрел то на меня, то на отца.
И тут телефон снова зазвонил. Игорь вздохнул и снова поднес трубку к уху.
— Да, мам... Я же сказал... А?
Его лицо изменилось. Он посмотрел на меня странным, виноватым взглядом.
— Нет, нет, я помню... Конечно, твоя... Ладно... До завтра.
Он положил трубку и несколько секунд сидел молча.
— Игорь, что еще? — спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Он поднял на меня глаза, и в них было что-то неприятное, уклончивое.
— Мама... она сказала... Она просто напомнила. — Он замялся. — Что дача... она, вообще-то, оформлена на меня. Еще отцом, чтобы с налогами не заморачиваться и чтоб мимо нас с Димой не прошла. Так что, получается, это вроде как моя собственность. Нам бы надо решить, как мы ею распорядимся. Все-таки она требует вложений.
Он произнес это последнее предложение так, будто прочитал его по бумажке. Словно не свои собственные слова.
Я стояла и смотрела на него, не веря своим ушам. Мои руки, только что мывшие посуду, вдруг стали ледяными. Воздух в нашей уютной кухне стал густым и тяжелым. Этот звонок действительно все изменил.
Тишина в кухне стала густой и звенящей, как натянутая струна. Даже Степан замер, инстинктивно чувствуя, что привычный мир дал трещину. Я смотрела на Игоря, на его пальцы, нервно постукивающие по столу, и не могла вымолвить ни слова. Воздух, еще пахнущий вишневым пирогом, вдруг стал горьким.
— Степ, иди, уроки сделай, — тихо, но твердо сказала я, не отрывая взгляда от мужа.
Сын молча кивнул и вышел из кухни, бросив на отца короткий, полный непонимания взгляд. Дверь в его комнату притворилась с тихим щелчком.
Я медленно подошла к столу и села напротив Игоря. Мои руки лежали на столешнице ладонями вниз, и я сознательно заставляла их не сжиматься в кулаки.
— Повтори, — попросила я его ровным, почти бесстрастным голосом. — Что это сейчас было?
Игорь вздохнул, провел рукой по лицу. Он выглядел измотанным, но не раскаявшимся.
— Олеся, не заводись с пол-оборота. Это же просто формальность.
— Формальность? — мой голос дрогнул, сдавив горло. — Мы с тобой пятнадцать лет в браке. Мы живем в этой трешке, как селедки в бочке, копили на балкон пять лет! А у тебя, выходит, целый дом за городом? И ты все эти годы молчал?
Он откинулся на спинку стула, его лицо исказила гримаса раздражения.
— Какой целый дом? Старая дача, которую каждый год латать нужно! И я не молчал. Я просто... не придавал этому значения. Отец, перед тем как уйти, оформил ее на меня лет десять назад. Чтобы налоги не платить и чтобы, если что, мимо нас с Димой наследство не прошло. Но я ему слово дал, мать свою честью заверил, что мама будет там жить, пока жива. Это ее дом по праву.
— По какому праву? — вырвалось у меня. Гнев, холодный и острый, наконец прорвался наружу. — По праву того, что она может безнаказанно тобой помыкать? Ты понимаешь, что она только что использовала это как угрозу? «Решим, как распорядимся» — это что, по-твоему, просто напоминание?
— Она не угрожала! — вспылил Игорь. — Она просто констатировала факт! Ты все всегда усложняешь!
— Я усложняю? — я встала, и стул с скрипом отъехал назад. — Игорь, мы не можем себе нормальный холодильник купить, а у тебя есть недвижимость! Мы не ездим в отпуск, потому что денег нет, а ты владелец дачи! Ты слышишь себя?
— Так она же не моя по факту! — он тоже поднялся, его лицо покраснело. — Я не могу ее продать или что-то с ней сделать! Это просто бумажка!
— Бумажка, которую твоя мать только что бросила мне в лицо, как камень! Бумажка, которая дает ей право в любой момент потребовать от тебя чего угодно! А ты что? Ты смотришь в пол и бурчишь «ладно, мам»! Ты мой муж или ее послушный мальчик?
Это задело его за живое. Он отступил на шаг, его глаза сузились.
— Хватит оскорблений. Ты мою мать вообще в гроб вгонишь своими придирками. Она одинокая женщина, ей тяжело.
— А нам легко? — голос мой сорвался на шепот. — Мне легко? Я каждый день тяну этот быт, эту квартиру, нашего сына, пока ты «работаешь» и боишься лишний раз матери слово поперек сказать!
Мы стояли посреди кухни, как два врага, разделенные внезапно выросшей между ними пропастью. Дышалось тяжело, будто воздух наполнился свинцовой пылью.
Игорь первым отвел взгляд. Он потянулся за своим телефоном, лежавшим на столе.
— Я... мне нужно подышать. Выйти на минутку.
— Куда? Звонить маме? — я не смогла удержаться от едкой реплики.
Он ничего не ответил, схватил куртку с вешалки в прихожей и вышел за дверь. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.
Я осталась одна в тишине опустевшей кухни. Руки дрожали. Я подошла к окну. Через минуту увидела, как он выходит из подъезда, садится на лавочку у детской площадки и утыкается в светящийся экран. Он не звонил. Он просто сидел, ссутулившись.
Я отвернулась от окна и принялась механически мыть посуду. Горячая вода обжигала пальцы, но не могла прогнать внутренний холод. Мысли путались. Десять лет. Десять лет он знал и молчал. Доверял ли он мне вообще? Или его слово, данное отцу, было важнее доверия ко мне, его жене?
Прошло около двадцати минут. Дверь снова открылась. Игорь вернулся, пахнущий холодным ночным воздухом. Он выглядел спокойнее, но усталость на его лице была такой глубокой, что мне стало почти жаль его. Почти.
Он прошел на кухню, сел на свое место и опустил голову.
— Извини, — тихо сказал он. — Я не хотел тебя расстраивать.
Я выключила воду и повернулась к нему, опершись спиной о мойку.
— Это не ответ, Игорь. «Не хотел расстраивать» — это не ответ на мой вопрос. Что мы будем делать?
Он долго молчал, глядя на узоры на столешнице.
— Ничего. Ничего мы не будем делать. Мать будет жить на даче. Мы будем ей помогать, когда нужно. И все. Забудь.
— Забыть? — я покачала головой. — Хорошо. Давай представим. Вот она снова звонит. И говорит: «Продавайте дачу, деньги мне нужны». Или: «Переоформляйте на Диму». Или еще какой приказ. И что ты скажешь?
Игорь поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочла то, что боялась увидеть больше всего — растерянность и покорность.
— Не придумывай проблемы на пустом месте, — пробормотал он. — Все будет нормально. Я поговорю с ней, все уладю.
Он встал и направился в гостиную, к телевизору, явно желая закончить этот разговор. Его отступление было хуже любого крика.
Я осталась стоять у раковины. В ушах звенело. Фраза «я поговорю с ней» звучала как приговор. Как обещание уступить. И я поняла, что в этой войне за моего же мужа я уже проиграла первый бой. Он был на стороне матери. А я оставалась одна с чувством жгучей несправедливости и страхом перед тем, что же будет дальше.
Прошла неделя. Неделя тяжелого, гнетущего молчания в нашей квартире. Игорь старался приходить с работы позже, мы почти не разговаривали. Степан чувствовал напряжение и замыкался в себе. Я перебирала в голове тот злополучный разговор, и с каждым днем чувство унижения и несправедливости только росло. Я ждала следующего удара. И он не заставил себя ждать.
В субботу утром, когда я пыталась заставить себя заняться уборкой, в дверь позвонили. Резко, настойчиво, как будто в нее не звонят, а долбят. Сердце упало. Игорь, смотрящий телевизор в гостиной, встревоженно поднял на меня взгляд.
— Ты ждешь кого? — спросила я.
—Нет, — он покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.
Я вздохнула и пошла открывать. За дверью стояла Галина Петровна. Но не одна. Рядом с ней, как два мрачных охранника, высился ее младший сын Дима, а чуть поодаль, с холодной, оценивающей улыбкой, — его жена Лера.
У Димы, в отличие от Игоря, была грубая, одутловатая внешность человека, не знающего меры ни в еде, ни в выпивке. Его маленькие глаза бегали по прихожей, сразу выискивая что-то, что можно оценить или покритиковать. Лера, худая, с острыми чертами лица и яркой, почти театральной помадой, смотрела на меня сверху вниз, будто я прислуга.
— Ну, стоите что ли? — пронесла Галина Петровна, без приветствия проходя внутрь. — Встречайте гостей. Пришли решить наболевший вопрос.
Они, как саранча, ввалились в нашу и без того тесную гостиную. Дима грузно опустился на диван, заняв собой пол-дивана. Лера изящно присела рядом, положив сумочку на колени. Игорь встал, его лицо было бледным.
— Мама, Дима... Лера... Что случилось? — глупо спросил он.
— А то не понятно? — Лера первая взяла слово. Ее голос был сладким, но с отчетливым ядовитым подтекстом. — По поводу дачи. Ситуацию нужно прояснить, пока все не запуталось окончательно.
Я стояла в дверном проеме, чувствуя себя чужой в собственном доме. Степан, услышав шум, вышел из своей комнаты, но, увидев эту компанию, тут же ретировался.
— Какая ситуация? — спросила я, стараясь держать голос ровным. — Мы в прошлые выходные были на даче, все покосили, помыли. Что еще не так?
— Олеся, не притворяйся простушкой, — Лера усмехнулась. — Речь не о покосе. Речь о будущем. Эта дача — актив. И он не должен простаивать. Ее нужно продавать.
Воздух выстрелил у меня из легких. Я посмотрела на Игоря. Он опустил глаза.
— Продавать? — выдавила я. — Это дом Галины Петровны. Где же она будет жить?
— Мама переедет ко мне, — важно заявил Дима. — У меня трешка, место есть. А деньги от продажи мы поделим. По-честному.
— По-честному? — я не смогла сдержать сарказма. — То есть, вы с Лерой, которые последний раз на даче появлялись года два назад, чтобы шашлык пожрать и мусор после себя оставить, теперь хотите «честно» поделить деньги?
— Олеся! — резко сказала Галина Петровна. — Я не позволю тебе оскорблять моих детей!
— А они могут приходить в мой дом и требовать продажи вашего жилья? — парировала я.
— Во-первых, это не твой дом, а мужа, — вступила опять Лера, ее слащавая улыбка исчезла, уступив место холодной жесткости. — А во-вторых, мы уже нашли покупателя. Нашего друга. Он дает очень хорошие деньги. Без лишних посредников.
Вот оно. Все было решено за нашей спиной. Спланировано.
— Игорь? — обернулась я к мужу. — Ты что молчишь? Скажи им!
Он поднял на меня мученический взгляд.
— Олесь... Может, действительно... Мама будет у Димы... А деньги... они нам не помешают.
У меня потемнело в глазах. Он предавал меня. Прямо здесь и сейчас.
— Какие деньги? — закричала я. — Это же твоя мать! Ты дал слово отцу! Ты что, совсем совесть потерял?
— Совесть? — Лера фыркнула. — Это ты про совесть? Пока ты тут разглагольствуешь, твой муж, между прочим, основную тяжесть тянет! А ты только языком чешешь. Так что не учи нас совести.
Я видела ее самодовольное лицо, видел покорную спину Игоря, видел довольную гримасу Димы и торжествующий взгляд свекрови. Они были одной командой. А я — одна.
— Я не позволю этого, — тихо, но четко сказала я. — Я не позволю вам вышвырнуть свекровь из ее дома и раздербанить деньги. Это бесчеловечно.
Лера медленно поднялась с дивана. Она подошла ко мне вплотную. От нее пахло дорогими духами и презрением.
— А ты тут вообще кто? — она произнесла эти слова медленно, смакуя каждый слог. — Это имущество твоего мужа. По закону, именно он решает, что с ним делать. А он, — она кивнула в сторону Игоря, — с мамой согласен. Так что тебе, милая, придется смириться.
Она повернулась и пошла к выходу. Дима и Галина Петровна последовали за ней. На пороге свекровь обернулась.
— Игорь, ты все оформишь. Я на тебя надеюсь.
Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди гостиной, дрожа от бессильной ярости и унижения. Игорь стоял у окна, отвернувшись.
— Смириться? — прошептала я ему в спину. — Ты слышал? Твоя жена должна «смириться» с решением, которое принимают в ее доме без ее согласия.
Он не оборачивался. Его плечи были ссутулены.
— Они правы, — тихо произнес он. — По закону... это мое решение.
В тот момент я поняла окончательно и бесповоротно. Битва за дачу была не битвой. Это была битва за моего мужа. И я ее проиграла. Он был уже не на моей стороне. Он был на их стороне. И против меня.
После их ухода в квартире воцарилась гробовая тишина. Игорь, не сказав больше ни слова, оделся и ушел, хлопнув дверью. Словно и ему было невыносимо находиться в одном пространстве со мной. Со мной, которая посмела оспаривать «законное» решение.
Я металась по комнате, как раненая зверюшка. Слова Леры «ты тут вообще кто?» звенели в ушах, смешиваясь с покорным молчанием мужа. Бессилие душило горло, сжимало виски. Я не могла с этим смириться. Просто так отдать все, позволить им вышвырнуть свекровь — да, именно ее, как ни парадоксально, сейчас мне было ее жаль — и поделить деньги? Нет. Я не могла.
Мне нужно было действовать. Но что я могла сделать? Юридически я была никто. Просто жена, чье мнение ничего не весит.
И тут я вспомнила. Вспомнила слова Игоря, брошенные в тот первый скандал: «Отец оформил ее на меня лет десять назад». Должны же были остаться документы. Хоть что-то.
Я замерла посреди гостиной, прикидывая. Игорь никогда не был педантом в бумагах. Старые документы, папки с гарантиями на давно сломавшуюся технику, школьные тетради Степана — все это сваливалось в большой нижний ящик старого письменного стола, стоявшего в спальне. Туда же, наверное, и он.
Сердце забилось чаще. Я на цыпочках, словно вор, подошла к столу и потянула ручку ящика. Он заскрипел, нехотя выдвигаясь. Пахло пылью и старыми газетами.
Я принялась копаться в этом хламе. Квитанции за коммуналку пятилетней давности, инструкции к фотоаппарату, который мы давно подарили племяннику... Руки дрожали. Вдруг он все выбросил? Или, что хуже, отдал матери?
И вот, под стопкой детских рисунков, моя рука наткнулась на жесткую картонную папку. Я вытащила ее. На обложке корявым почерком свекра было написано: «Дача. Документы».
Я расстегнула резинку и застыла. Сверху лежал знакомый бланк — «Договор дарения». Я пробежалась глазами по тексту, ища строчку, где указан одаряемый. И нашла. «Дарители: Петров Николай Сергеевич и Петрова Галина Ивановна... передают в дар... Одаряемому: Петрову Игорю Николаевичу...»
Все так, как он и говорил. Но почему-то мой взгляд зацепился за соседний абзац, который я раньше не заметила. Там было что-то про «право пожизненного проживания Дарителей в указанном жилом доме». Формулировки были сложными, юридическими. Я ничего не понимала, но чувствовала, что это важно.
Я достала телефон, сняла на камеру каждую страницу договора, каждую приложенную справку. Дрожащими пальцами отправила фотографии своей подруге Кате. Мы учились вместе в институте, а теперь она работала юристом в серьезной фирме.
Через минуту зазвонил телефон.
— Олесь, это что такое? — голос Кати был напряженным и деловым.
— Кать, помоги, — мой голос предательски задрожал. — Это договор на дачу мужа. Они хотят ее продать, а меня... выставить за дверь. Скажи, что это значит? Я ничего не понимаю.
— Дай секунду, я смотрю, — на другом конце провода послышался щелчок компьютерной мыши. Я слышала, как она листает электронные страницы. Прошла вечность.
— Олеся, — наконец сказала Катя. Ее голос стал собранным, четким. — Слушай внимательно. Это не классический договор дарения. Вернее, он дарение, но с обременением. Смотри, вот этот пункт 4.2.
— Я вижу, но не понимаю.
— Он означает, что твои свекровь и свекор, когда дарили дачу Игорю, оставили за собой право жить в этом доме до самой смерти. Понимаешь? Они не просто подарили и ушли. Они прописали это право в договоре. И это серьезное обременение.
Я притихла, пытаясь осмыслить.
— То есть... что это меняет?
— Это меняет все! — в голосе Кати послышался азарт. — С таким обременением продать дачу практически нереально! Ни один нормальный покупатель не купит дом, в котором до конца своих дней имеет право жить бабушка. Это как купить квартиру с прописанным в ней человеком, которого не выселить. Банки кредит под такую недвижимость не дают. Друг твоего деверя, если он, конечно, не полный идиот, от такой сделки сразу же откажется.
В мою душу впервые за долгие дни пробился робкий лучик надежды.
— Значит... они не могут ее продать?
— Не могут. По крайней мере, без твоего согласия... Вернее, без согласия Галины Петровны. А она, я сомневаюсь, что согласится съехать, даже ради денег. Она же там царица. Но, Олесь, тут есть нюанс.
Лучик померк.
— Какой?
— У тебя на руках фотография. Мне нужен оригинал. И, что важнее, нужно получить свежую выписку из ЕГРН. Там будет указано, кто сейчас собственник и есть ли обременения. Вдруг они что-то переоформляли? Этот договор старый. Нужна актуальная информация из Росреестра.
Я сжала телефон так, что пальцы онемели.
— Хорошо. Я... я что-то придумаю. Спасибо тебе, Кать, ты не представляешь...
— Держись, — мягко сказала она. — Ты не одна. Добейся выписки. И найди оригинал этого договора. Без него мы ничего не докажем.
Мы закончили разговор. Я опустилась на пол рядом с открытым ящиком, все еще сжимая в руках папку. В голове крутились слова Кати: «Право пожисненного проживания». Значит, свекор был не так прост. Он, выходит, предусмотрел, защитил жену. А его сын... его сын либо не понял, что подписал, либо просто забыл, положив бумагу в самый дальний ящик.
Я перевела взгляд на папку. Оригинал. Он должен быть здесь. Я снова принялась перебирать бумаги, уже более тщательно, вытряхивая содержимое ящика на пол. Квитанции, старые письма, открытки... Но той самой папки с оригиналами там не было.
Я замерла. Ее не было.
Игорь? Он мог забрать ее и отдать матери? Или просто перепрятать? Или... он и сам не знал, где она?
Найденная мной папка была лишь копией. А оригинал, дающий силу этим словам о «пожизненном проживании», бесследно исчез. И без него все наши козыри превращались в пыль.
Надежда снова начала уступать место тревоге. Очень липкой и холодной.
Тот вечер я провела как в тумане. Сделала вид, что ужинаю, ответила на пару вопросов Степана о школе, но сама не помнила, о чем мы говорили. В голове стучало: «Оригинал. Найти оригинал». Я мысленно перерыла всю квартиру, но понимала, что не могу устраивать тотальный обыск при Игоре. Он вернулся подозрительно спокойным, даже помыл посуду после себя — верный знак, что он чувствует себя виноватым.
Я решила ждать. Ждать, когда он уснет.
Ночь тянулась мучительно долго. Я лежала неподвижно, слушая его ровное дыхание. Когда стрелки на часах приблизились к трем, я осторожно, сантиметр за сантиметром, выбралась из кровати. Пол был холодным. Я, как тень, скользнула в гостиную.
Первым делом — его рабочий рюкзак. Молния с тихим шелестом расстегнулась. Папки с распечатками, паспорт, блокнот... Никакой картонной папки. Затем я проверила верхние полки шкафа, где он хранил свои личные вещи. Старые фотоальбомы, коробка с грамотами... Ничего.
Отчаяние начинало подступать комом к горлу. Я присела на корточки посреди комнаты, бессильно опустив голову. И тут мой взгляд упал на книжную полку. Там, среди томов фантастики, стоял старый толстый том «Война и мир» в потрепанном переплете. Игорь никогда его не читал, это была книга его отца. Почему-то мне в голову пришло: идеальное место спрятать документ.
Я подошла к полке и потянула за корешок. Книга была неправдоподобно тяжелой. Я открыла ее. Сердце заколотилось. Внутри был аккуратный вырез размером с книжную страницу, а в нем — та самая картонная папка. Оригинал.
Я чуть не закричала от облегчения. Прижимая ее к груди, я отнесла папку на кухню, села за стол и при свете ночника стала листать страницы. Да, все было так же, как в копии. Тот же пункт о праве пожизненного проживания. Теперь у меня было доказательство.
Я не сомкнула глаз до утра, обдумывая, как подойти к Игорю. Теперь-то у меня была позиция силы. Теперь он должен был меня выслушать.
Он проснулся поздно, с помятым лицом. Когда он вышел на кухню, я уже сидела за столом, и передо мной лежала раскрытая папка. Рядом — две чашки с горячим кофе.
— Доброе утро, — сказала я спокойно.
Он увидел папку, и его лицо вытянулось. Он молча сел напротив.
— Я нашла кое-что интересное, — начала я, отодвигая в его сторону договор. — Почитай, пожалуйста, пункт 4.2.
Он нехотя пробежал глазами по тексту. Я видела, как он медленно понимает суть. Его щеки покрылись краской.
— И что? — он отодвинул от себя папку, делая вид, что это ерунда. — Я же говорил, мама имеет право там жить.
— Игорь, ты не понимаешь! — не выдержала я. — Это не просто «имеет право»! Это обременение! С этим договором вы не сможете продать дачу! Никто ее не купит! Твой друг-покупатель просто над тобой посмеется!
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не понимание, а злость. Злость за то, что я вскрыла его тайник, за то, что я оказалась умнее, за то, что ставлю под сомнение его «мужское решение».
— Ты чего копалася в моих вещах? — прошипел он. — Это мои документы! Ты что, мне не доверяешь?
— Доверяю? — я засмеялась, и смех вышел горьким. — После того как ты позволил своей семье прийти в мой дом и унизить меня? После того как согласился продать дом собственной матери? О каком доверии ты говоришь?
— Я не собираюсь ее на улицу выставлять! — он ударил кулаком по столу, чашки подпрыгнули. — Мы все обсудим! Все решим цивилизованно!
— Цивилизованно? С Лерой и Димой, которые уже покупателя нашли? Ты наивный ребенок, Игорь! Они тебя используют, как последнего дурака! Твоя же мать тебя использует!
— Хватит! — он вскочил, его лицо перекосилось от ярости. — Хватит оскорблять мою семью! Ты как все бабы — только и можешь, что деньги считать и скандалы устраивать! Ты вообще ничего не понимаешь! Ты хочешь разрушить мои отношения с матерью!
Я сидела, онемев. Это было уже за гранью. Вместо того чтобы увидеть спасение, выход, он обвинял во всем меня.
— Я... я пытаюсь спасти тебя от твоей же семьи! — крикнула я в ответ. — Я твоя жена! Мы должны быть командой!
— Командой? — он истерично рассмеялся. — Ты с самого начала против моей матери! Ты ее ненавидишь! А знаешь, что она о тебе говорит? Что ты вышла за меня только из-за квартиры! И, похоже, она была права!
От его слов у меня перехватило дыхание. Это был удар ниже пояса. Самый грязный, самый болезненный.
Я медленно встала. Слез не было. Была только пустота и ледяное спокойствие.
— Уходи, — тихо сказала я.
— Что?
— Я сказала, уходи. Из этого дома. Сейчас же.
Он смотрел на меня с вызовом, но в его глазах промелькнула неуверенность.
— Куда я уйду?
— К своей матери. К своей настоящей семье. Раз я для тебя чужая. Упакуй вещи и уезжай.
Он постоял еще мгновение, потом с силой отшвырнул стул, который с грохотом упал на пол, и вышел из кухни. Я слышала, как он хлопает дверьми в спальне, как что-то падает. Через десять минут он вышел из спальни с спортивной сумкой через плечо.
— Степ у меня, — бросил он, не глядя на меня. — На выходные.
Я не ответила. Я просто стояла и смотрела, как он уходит. Дверь закрылась.
Я опустилась на стул и закрыла лицо руками. Внутри была выжженная пустыня.
На следующий день, в воскресенье, зазвонил телефон. Я посмотрела на экран. Галина Петровна. Я взяла трубку.
— Алло.
— Олеся, — ее голос был холодным и острым, как лезвие. — Игорь все мне рассказал. Как ты его выгнала. Как ты опозорила нашу семью своими подлыми инсинуациями.
Я молчала.
— Так вот, слушай внимательно. Готовь документы на развод. Дачу мы продаем. Я уже все решила. И знай, сына ты больше не увидишь. Я сделаю так, что тебе запретят приближаться к нему. Ты кончила.
Она положила трубку. В ушах стоял оглушительный гул. Я медленно опустила телефон на стол. Слова «сына ты больше не увидишь» прозвучали как смертный приговор. Они отнимали у меня последнее. Последнюю причину бороться.
Я осталась одна в тишине пустой квартиры, прижав к груди папку с договором, которая вдруг стала казаться абсолютно бесполезной.
Последующие два дня прошли в каком-то оцепенении. Я почти не вставала с дивана, не готовила еду, не отвечала на звонки. Угрозы свекрови о том, что я больше не увижу сына, отзывались в висках тупой, невыносимой болью. Казалось, они выжгли во мне все — и злость, и надежду, оставив лишь пустую, холодную скорлупу.
Меня спасла Катя. Она примчалась на третий день, не предупредив, и, увидев мое состояние, не стала ни о чем расспрашивать. Она заставила меня принять душ, сварила крепкий чай и поставила передо мной тарелку с супом.
— Ешь, — сказала она твердо. — А потом поговорим.
Я послушно сделала несколько глотков. Горячая жидкость обожгла горло, но странным образом вернула ощущение реальности.
— Она сказала... что я Степа больше не увижу, — прошептала я, глядя на пар, поднимающийся от чашки.
— Бред, — отрезала Катя, садясь напротив. — Чушь собачья, Олеся, и ты это прекрасно знаешь. Это классический прием давления. Запугать, деморализовать. Они играют на твоем самом большом страхе.
— Но она же его бабушка... У нее связи...
— Какие связи? — Катя фыркнула. — У нее связи в районной поликлинике и, может быть, в совете ветеранов. Чтобы лишить мать родительских прав или серьезно ограничить общение, нужны веские основания. Алкоголизм, наркомания, жестокое обращение, отсутствие жилья и работы. У тебя есть что-то из этого списка?
Я молча покачала головой.
— Вот именно. У тебя есть работа, пусть и скромная. Есть жилье, пусть и ипотечное. Ты образцовая мать. Ни один суд в здравом уме не отнимет у тебя ребенка только потому, что его бабушке так захотелось. Максимум — установит порядок общения с отцом. Но Игорь работает, он не сможет взять на себя полноценное воспитание. Степ останется с тобой. Это закон.
Ее уверенные, спокойные слова действовали лучше любого успокоительного. Капля за каплей они размывали каменную глыбу страха, придавившую мою грудь.
— Значит... он будет со мной? — я смотрела на нее, ища окончательного подтверждения.
— Да. Степан будет с тобой. Это не обсуждается. А теперь перестань реветь и давай думать, как мы их прижмем. У нас есть договор. Но, как я уже говорила, нужна свежая выписка из ЕГРН. Пока мы не знаем, что там сейчас в реестре.
— Как ее получить? Мне нужно идти в Росреестр?
— Можно и так. А можно быстрее — через интернет, на сайте госуслуг. У тебя есть подтвержденная учетка?
Я кивнула.
— Тогда садимся за компьютер и заказываем. Это платная услуга, но она придет в течение трех дней в электронном виде. Быстро и без лишних глаз.
Мы перешли к компьютеру. Под ее руководством я нашла нужный раздел, заполнила заявление, оплатила госпошлину. Процесс занял минут пятнадцать.
— Все, — Катя удовлетворенно хлопнула меня по плечу. — Осталось ждать. Как только придет — сразу ко мне. Никаких самостоятельных действий. Поняла?
— Поняла.
После ее ухода в квартире снова стало тихо, но теперь эта тишина была другой. Она не была пустой. Она была наполнена ожиданием. Я впервые за эти дни сделала уборку, приготовила себе ужин. Страх за Степана отступил, уступив место старой, знакомой злости и решимости.
На третий день, рано утром, на мою электронную почту пришло долгожданное письмо с вложением. «Выписка из Единого государственного реестра недвижимости».
Сердце заколотилось. Я открыла файл. PDF-документ был официальным, с печатями. Я пробежалась по строчкам, ища графу «Собственник». И замерла.
В графе «Собственник» значилось: «Петрова Галина Ивановна».
Я несколько раз перечитала эту строчку. Не могло быть. Может, я что-то путаю? Я искала кадастровый номер, адрес — все сходилось. Это была их дача. Но собственником была указана Галина Петровна.
Как? Почему? Игорь же говорил, что дача оформлена на него! Десять лет назад! Неужели он соврал? Или... или что-то произошло позже?
Я тут же позвонила Кате и сбивчиво, почти без знаков препинания, стала объяснять, что вижу.
— Успокойся, пришли мне выписку, — прервала она меня.
Я отправила файл и сидела, уставившись в экран телефона, сжимая его в потной ладони. Минуты тянулись мучительно.
Наконец зазвонил телефон.
— Ну что, детектив, — голос Кати звучал странно — и задумчиво, и с оттенком торжества. — Поздравляю. Мы только что выиграли джекпот.
— Что? Но там же она! Свекровь!
— Именно. И это гениально. Смотри. Согласно этой выписке, твой муж НЕ является собственником дачи. Ею владеет твоя свекровь. И, что самое главное, в графе «Ограничения и обременения» записано: «Право пожизненного проживания Петровой Галины Ивановны».
Я замерла, пытаясь осмыслить.
— То есть... как? Договор-то был на Игоря!
— Был. А потом его отец, видимо, будучи в здравом уме и твердой памяти, перед самой смертью тайно от всех переоформил дачу обратно на жену. Но! Он сохранил за ней же право пожизненного проживания. Понимаешь гениальность? Он сделал ее и собственником, и лицом, имеющим право жить там до конца. Она стала сама себе обременение! Она не может продать дачу без своего же согласия на снятие обременения, что абсурдно. Это юридическая ловушка, в которую он ее поместил. Видимо, прекрасно зная ее характер.
Я слушала, и у меня перехватывало дыхание. Свекор... молчаливый, спокойный человек, оказался настоящим стратегом. Он навеки привязал жену к этому дому, лишив ее — и своих алчных сыновей — возможности его продать.
— Игорь... он не знал? — прошептала я.
— Судя по его реакции, когда ты показала ему договор, — нет. Он был искренне уверен, что владеет дачей. Его просто использовали втемную. Все эти годы он был подставным лицом, пешкой. А его мать... она все это время знала. И прекрасно играла свою роль, шантажируя его «его же» собственностью.
Воцарилась тишина. Я сидела, пытаясь переварить этот чудовищный по своей иронии поворот.
— Что... что теперь делать? — наконец спросила я.
— Теперь, моя дорогая, — в голосе Кати зазвенела сталь, — мы идем в наступление. У нас есть выписка. У нас есть оригинал договора, который доказывает, что Игорь не лжет, и он сам был обманут. Теперь мы можем диктовать свои условия. Поехали ко мне в офис. Составим для твоей милой семейки небольшой юридический сюрприз.
Следующие несколько дней я готовилась к битве, как никогда в жизни. Под руководством Кати я составила четкий план. Мы не стали предупреждать их о визите. Элемент неожиданности был нашим главным козырем.
В субботу утром я села в машину и поехала на дачу. В салоне лежала папка с документами: выписка из ЕГРН, копии договора дарения и краткая, написанная Катей справка с разъяснением юридических последствий. Сердце колотилось, но на этот раз не от страха, а от холодной, собранной решимости.
Я подъехала к знакомому дому. Во дворе, как я и предполагала, была вся компания. Галина Петровна с важным видом что-то показывала Лере на клумбе, Дима с Игорем неумело пытались что-то подпилить у старого сарая. Увидев мою машину, они замерли.
Я вышла из машины, не спеша, с папкой в руках. На мне была простая одежда, но я держалась прямо, с высоко поднятой головой.
— Какими судьбами? — первым нарушил молчание Дима, бросив на меня недобрый взгляд.
— Здравствуйте все, — ровным голосом сказала я, останавливаясь в нескольких шагах от них. — Приехала прояснить один вопрос.
— Какие еще вопросы? — фыркнула Лера. — Все уже решено.
— Для вас, может, и решено. А для меня — нет. — Я перевела взгляд на Игоря. Он смотрел на меня с растерянностью и надеждой, словно ждал, что я его спасу. — И для закона — тоже нет.
Галина Петровна подошла ближе, ее лицо выражало крайнее раздражение.
— Олеся, у нас тут дела. Не до твоих истерик. Проваливай.
— Сейчас, Галина Петровна. Это займет всего пару минут. — Я открыла папку и достала самую важную бумагу — выписку из ЕГРН. — У меня тут небольшой сюрприз для всех. Особенно для вас, Игорь.
— Что это? — буркнул он.
— Это выписка из Единого государственного реестра недвижимости. Свежий документ, который показывает, кто на самом деле является собственником этой дачи.
Я протянула листок ему. Он нехотя взял его и начал читать. Я следила за его лицом. Сначала он смотрел рассеянно, потом его брови поползли вверх, глаза расширились. Он перечитал строчку несколько раз.
— Петрова Галина Ивановна... — он прошептал, а потом поднял на мать взгляд, полный непонимания. — Мама? Что это? Почему ты?
— Что ты там бормочешь? — Галина Петровна резко выхватила у него из рук бумагу. Ее глаза пробежали по тексту, и ее надменное выражение лица сменилось на мгновение паникой, которую она тут же попыталась скрыть за маской гнева. — Что за ерунда? Какая-то подделка!
— Это не подделка, — спокойно сказала я. — Это официальный документ. Согласно ему, вы являетесь единоличным собственником. А еще, обратите внимание на графу «Обременения». Вот здесь. «Право пожизненного проживания Петровой Галины Ивановны».
Воцарилась тишина. Дима и Лера переглянулись, не понимая, что происходит.
— Что это значит? — спросил Дима, обращаясь ко мне.
— Это значит, дорогой деверь, — сказала я, глядя прямо на Галину Петровну, — что ваша мать не может продать эту дачу. Ни вам, ни вашему другу. Никому. Потому что она сама себе обременение. Она имеет право жить здесь до конца своих дней, и снять это обременение может только она сама. Что, согласитесь, абсурдно.
Лера первая сообразила. Ее лицо исказилось от злости.
— Это что за бред? Мама, это правда?
Галина Петровна молчала, сжимая в руках выписку. Ее пальцы дрожали.
— А знаете, что самое интересное? — продолжила я, чувствуя, как нарастает моя сила. — Отец все продумал. Он, выходит, прекрасно знал, на что способна его жена и сыновья. Он подарил дачу Игорю, но с правом вашего проживания. А потом, перед смертью, тайно переоформил все на вас, сохранив это право. Он навечно приковал вас к этому месту. Чтобы вы не могли его продать и оставить себя без крыши над головой. Или чтобы вы не могли натравить детей друг на друга. Он вас защищал. От вас самих.
Игорь смотрел на мать, и в его глазах что-то ломалось, рушилось.
— Ты... ты все это время знала? — его голос был хриплым, прерывающимся. — Ты знала, что я не собственник? И все эти годы... ты мной манипулировала? Ты требовала, приказывала, шантажировала меня «моей же» дачей?
— Игорь, как ты смеешь! — попыталась она взять себя в руки, но голос дрожал. — Это все вранье! Он все перепутал перед смертью!
— Не врала! — я достала из папки старый договор дарения. — Вот оригинал. Тот самый, который вы с мужем подписали. Здесь черным по белому написано, что одаряемый — Игорь. А вот пункт о вашем праве проживания. Отец ничего не путал. Он все сделал осознанно. А вы... вы просто использовали сына. Все эти годы.
Игорь подошел к матери вплотную. Он был бледен как полотно.
— Так это правда? — он говорил тихо, но каждая буква была отточенной сталью. — Ты все время мной манипулировала, зная, что я ничего решить не могу? Ты играла мной, как пешкой?
Галина Петровна, загнанная в угол, потеряла последнее самообладание. Ее глаза сверкнули бешенством. Она больше не могла отрицать очевидного.
— А ты думал, я отдам свой дом этой стервь? — она прошипела, указав пальцем на меня. Ее голос был полон такой ненависти, что даже Дима и Лера отшатнулись. — Она все равно бы тебя на развод повела и половину дачи отсудила! Я защищала тебя, дурака!
Вот он. Момент истины. Маска благородной матери-одиночки упала, обнажив сущность властной, эгоистичной женщины, готовой ради своей цели лгать и манипулировать собственным сыном.
Игорь смотрел на нее несколько секунд, словно видя впервые. Потом он медленно повернулся и посмотрел на меня. И в его глазах, полных стыда, боли и осознания всей глубины обмана, я наконец-то увидела не маминого послушного мальчика, а взрослого мужчину, который прозрел.
Он не сказал ни слова. Он просто развернулся и пошел к калитке, оставив всех нас — мать, брата, невестку и меня — стоять в гробовом молчании посреди двора, где только что рухнул весь тщательно выстроенный мир лжи.
Игорь не вернулся в тот день. Он не ночевал дома и на следующий день. Я не звонила ему. Даже самые страшные бури должны утихнуть, чтобы можно было разглядеть последствия. Мне нужно было время, чтобы переварить все, что произошло. И, похоже, ему тоже.
Он появился только вечером в понедельник. Я открыла дверь, и мы несколько секунд молча стояли на пороге, оценивая друг друга. Он выглядел уставшим, постаревшим на десять лет, но в его глазах была непривычная ясность.
— Можно? — тихо спросил он.
Я кивнула и отступила, пропуская его. Он прошел в гостиную и сел на диван, положив руки на колени. Я осталась стоять.
— Степан? — спросила я первое, что пришло в голову.
— У мамы. Я сказал ему, что у нас с тобой взрослые дела нужно обсудить. Он все понимает.
В его словах не было прежней подобострастной ссылки на мать. Была простая констатация факта.
— Я... не знаю, что сказать, Олеся, — он начал, глядя в пол. — Кроме того, что я был последним идиотом. Слепым, глухим и абсолютно беспринципным.
Я молчала, давая ему говорить.
— Все эти годы... я думал, что долг перед матерью — это нечто святое. Что я должен, обязан. А она... она просто играла на этом. Я был для нее инструментом. И когда ты пыталась мне открыть глаза, я злился на тебя. Потому что ты разрушала удобную для меня иллюзию.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах стояла неподдельная боль.
— Прости меня. Я не заслуживаю твоего прощения, но я прошу его. Я предал тебя. Предал нашего сына. Предал нашу семью ради человека, который видел во мне лишь пешку.
В его словах не было оправданий. Было лишь горькое, беспощадное осознание.
— А что теперь? — спросила я, и мой голос прозвучал устало. — Дача осталась у нее. Ты это понимаешь? Она там навсегда.
— Я понимаю, — он кивнул. — И знаешь, мне все равно. Пусть она там сидит в своем «раю», который ей отец в качестве золотой клетки построил. Дима с Лерой к ней уже не сунутся — деньги-то не светят. А мне... мне она больше не мать.
Он произнес это с такой холодной окончательностью, что мне стало не по себе.
— Я не хочу, чтобы мой сын рос в атмосфере вечной войны, интриг и манипуляций, — продолжал он. — Я не хочу, чтобы он думал, что это — нормальная семья. Я хочу, чтобы у него был дом. Настоящий. Где его любят, а не используют.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я ухожу с той работы. Тот «важный проект» — это была просто отмазка, чтобы отдавать матери половину зарплаты на «содержание дачи». Я уже нашел другую, в серьезной компании. Зарплата меньше, но она полностью моя. Наша.
Это было новостью. Он действительно что-то решил.
— А мы? — спросила я, все еще не подпуская его близко.
— Это решать тебе, Олеся. Я сдамся на съемную квартиру. Буду заново доказывать тебе и Степу, что я могу быть мужем и отцом. Если ты дашь мне этот шанс. Если нет... я приму твое решение.
Он не умолял, не давал обещаний. Он просто изложил факты. И в этой его новой твердости было что-то, что заставило меня вздохнуть чуть свободнее.
Прошел месяц. Игорь снял небольшую студию, но почти каждый вечер приходил к нам. Мы ужинали втроем, он помогал Степану с уроками, мы разговаривали. Медленно, по крупицам, мы заново учились доверять друг другу. Это было непросто. Иногда я ловила себя на том, что жду от него подвоха, жду, что он снова сломается. Но он держался.
Через два месяца мы приняли решение. Нашу старую трешку мы продали. Вместе с его накоплениями и деньгами от продажи мы сделали первый взнос по ипотеке на небольшую, но новую квартиру в строящемся районе. Нашу общую. Ту, в документах на которую стояли обе наши фамилии.
В день, когда мы подписали договор, мы заехали на ту самую дачу. Со стороны. Мы не стали заходить внутрь. Мы просто сидели в машине и смотрели на дом, который стал причиной нашего краха и нашего нового начала.
Галина Петровна вышла на крыльцо полить герань. Она увидела нашу машину, на мгновение замерла, затем гордо подняла голову и ушла обратно в дом, громко хлопнув дверью. Она была одна в своем крепости. Со своими обидами, своей злостью и своим «правом пожизненного проживания».
— Поехали? — тихо спросил Игорь, заводивая мотор.
— Поехали, — кивнула я.
Мы уезжали не просто с дачного поселка. Мы уезжали от войны, которая чуть не уничтожила нас. Мы уезжали к нашей новой, еще не обжитой, но уже своей квартире. К нашему сыну. К нашей, какой бы хрупкой она ни была, жизни.
Иногда, чтобы обрести свой дом, нужно потерять чужой.