— Ребенок?! — выдохнул Вася, в его голосе застыл неприкрытый ужас. — Это… точно? Не может быть?
— Точнее не бывает, Васенька, — прошептала я, приблизившись и вглядываясь в его побледневшее лицо. — Вот, посмотри заключение.
Он пробежал глазами по строчкам, словно боясь задержать взгляд хоть на секунду, и отвернулся к окну.
«Ладно, — пронеслось у меня в голове, — у каждого своя реакция. В конце концов, семь лет надежд и разочарований… Кто знает, как бы я себя повела на его месте?»
Тишина давила, словно ватный комок в горле.
— Вась?
Он медленно повернулся, и на его лице промелькнула робкая, словно украденная, улыбка.
— Леночка… Это… Это потрясающая новость! — выдавил он, и голос его звучал натянуто. — Мы ведь… Мы столько лет об этом мечтали, помнишь? Молились… Как в той церквушке под Суздалем, где батюшка с бородой до пупа… смешной такой…
Да уж… После семи лет безуспешных попыток, унизительных процедур, конвейера анализов. После едких намеков свекрови, исподволь подталкивающей Васю к мысли о «молодой и здоровой» замене…
— Так ты рад? — тихо спросила я, пытаясь разгадать смятение в его глазах.
На лице его отразилась мучительная борьба, словно одновременно рвались наружу улыбка и слезы. Гримаса получилась жалкой, пугающей.
— Рад! — выкрикнул он с напускным, почти маниакальным восторгом. — Конечно, рад! Как я могу не радоваться? Это же… чудо!
Но голос предательски дрогнул, и взгляд упорно ускользал, блуждая где-то в углу комнаты, только бы не встретиться с моим.
Последующие дни обернулись форменным безумием. Вася, словно дикий зверь, мечeтся по клетке нашей квартиры: то осыпет меня горой витаминов, рассчитанных на целую вечность, то, обезумев, ночами штудирует интернет в поисках жутких «осложнений при беременности после тридцати пяти». Обнимает до хруста ребер, а в следующую секунду шарахается, будто я прокаженная.
– Может, тебе стоит обратиться к врачу? – робко спросила я за завтраком, наблюдая, как он маниакально размазывает масло по куску хлеба уже добрых пять минут. – Нервы подлечить?
– У меня с нервами все в порядке! – взревел он, напугав бедного кота, задремавшего на теплом подоконнике.
И, хлопнув дверью так, что задрожали стекла, исчез. А я осталась сидеть с остывающим чаем и недоумением в душе. Что это было? Что вообще происходит? Почему человек, месяц назад волочивший меня по врачам, вдруг шарахается от меня, как от огня?
Ответ пришел неожиданно. Пару дней спустя, собираясь постирать, я решила, по привычке, проверить карманы Васиных джинсов – там всегда можно было найти россыпь мелочи, скомканные чеки, фантики… И наткнулась на сложенный вчетверо листок бумаги.
Разворачиваю бланк – УЗИ. Скольжу взглядом по дате: позавчерашнее. Имя… не мое. Вчитываюсь:
«С-ва Марина Игоревна, 27 лет, срок беременности 11 недель».
Одиннадцать недель. А у меня восемь. Значит… в тот самый день, когда мы с Васей, полные надежды, стояли перед бородатым батюшкой, моля о ребенке… Эта Марина…
– Вот тебе и на, – вырвалось у меня.
Вася вернулся, когда за окном совсем стемнело. Я ждала его на кухне, словно на поле боя. УЗИ Марины Игоревны лежало на столе, как неоспоримая улика. Заметив листок, он будто сдулся, поник и опустился на стул напротив, даже не скинув промокшую от вечерней сырости куртку.
– Лен… – промямлил он.
– Не надо, – оборвала я. – Просто скажи: любишь?
– Кого? – он поднял на меня затравленные глаза, полные такого отчаянного ужаса, что во мне шевельнулась почти забытая жалость.
– Ее. Марину Игоревну.
– Я… – Вася вцепился пальцами в виски. – Господи, Лена, я не знаю! Не знаю! Все так… вышло. Она залетела, понимаешь? Случайно! У нас с тобой не получалось, и я уже думал, что дело во мне, а тут…
– А тут оказалось, что дело во мне? – с кривой усмешкой уточнила я.
– Нет! – запальчиво возразил Вася. – Нет, я не это хотел сказать! Просто… Она сказала, что беременна, а спустя неделю ты… И я совсем запутался! Не знаю, что делать!
– Не знаешь, что делать? – переспросила я, чуть приподняв бровь.
Он замолчал, избегая моего взгляда.
– Ленка, я… Я с ней порву! – выдохнул он после долгой, мучительной паузы, в голосе появилась показная решимость. – Сегодня же! Прямо сейчас поеду и все ей скажу!
Он вскочил, потянулся к телефону, но я остановила его одним жестом.
– Сядь.
Он повиновался.
– Вась, мы прожили вместе двенадцать лет, – начала я медленно, стараясь говорить спокойно, – из них семь мы отчаянно, до боли в сердце, пытались завести ребенка. И вот, когда чудо наконец случилось, ты мне признаешься, что у тебя есть другая женщина. И она тоже ждет ребенка. От тебя.
Вася резко побледнел, словно полотно.
– Лена, я…
– Помолчи, – поморщилась я, словно от зубной боли. – Объясни мне вот что, Вася. Мы молимся в церкви о ребенке, просим небеса, а ты уже знаешь, что у тебя будет ребенок? Но не от меня. От другой женщины. Так, что ли выходит?
– Я тогда еще не знал! – выпалил он, как будто это могло что-то изменить.
– Но ты же был с ней! – Я впилась взглядом в его глаза, ища хоть искру правды. – Был, да?
Он понуро опустил голову, признавая свою вину без слов.
– Все понятно, – сухо отрезала я и принялась собирать вещи, стараясь не выдать дрожь в руках.
Вася кинулся следом, хватая меня за руку.
– Лена, прошу, подожди! – В его голосе сквозила паника. – Не руби с плеча! Я все улажу!
– Что ты уладишь? – обернулась я, и горечь плеснула в голосе. – Заставишь ее избавиться от ребенка? На одиннадцатой неделе? Или предложишь мне растить своего, зная, что где-то есть его единокровный брат или сестра, напоминание о твоей измене?
– Я не знаю… – Он казался совершенно потерянным, как ребенок, заблудившийся в лесу. – Но я что-нибудь придумаю…
– Не нужно ничего придумывать, Вася, – устало сказала я. – Хватит с меня твоих выдумок.
Вася вдруг замолчал и смотрел, как я молча складываю вещи в дорожную сумку, словно окаменел.
– Куда ты пойдешь? – спросил он тихо, почти шепотом.
– Куда глаза глядят, – отрезала я.
– К маме?
– Не твое дело.
Я вышла из дома, не зная, куда податься. И тут меня словно осенило: а поеду-ка я и в самом деле к маме. Там, наверное, еще осталось место, где меня любят безусловно.
И я поехала…
Мама встретила меня с таким теплом, словно я вернулась из многолетней экспедиции. Но когда я рассказала о нашем с Васей «казусе», ее приветливое лицо омрачилось грозовой тучей.
– Ах ты, ходок! – возмущенно воскликнула она, и в голосе зазвучали мстительные нотки. – Ну я ему…
– Не надо, мам, – взмолилась я. – Мы как-нибудь сами… постараемся.
Вася обрывал телефон. Десять раз в день – словно отсчитывал время моего отсутствия. Сообщения, голосовые – всё это лилось рекой, затопляя мою память его голосом.
«Ленка, ну не дури, а? Ты же знаешь, как я хотел ребенка!» – молил он в сообщениях, словно я украла у него мечту.
«Ну что ж… Теперь у тебя их будет два», – сухо отвечала я, чувствуя, как внутри все сжимается от боли и горечи.
Несколько дней спустя, когда решение о разводе укрепилось во мне, словно лед в зимнюю стужу, он приехал. Я увидела его из окна – жалкую, потерянную фигурку, нерешительно топчущуюся у подъезда, словно заблудившийся путник.
– Не пущу! – отрезала мама, преграждая мне путь к двери. – Ишь чего удумал!
Подняться он не рискнул. Вместо этого пришло сообщение: «Лен, я тут. Выйди, пожалуйста, поговорим».
Секунду-другую я колебалась, словно на краю пропасти, но потом решилась. Поговорить нам действительно было необходимо. Точка невозврата уже близка.
Мы сидели на той самой скамейке – ирония судьбы не знала границ – где когда-то, под пьянящий аромат цветущей сирени, он просил моей руки. Весна клокотала тогда, а в сердце зрело предчувствие безграничного счастья. Сейчас же поздняя осень, угрюмое предзимье окутывало все вокруг свинцовой тоской.
— Она ходила в клинику, — выпалил он, не здороваясь.
— Что? — переспросила я, чувствуя, как внутри все похолодело.
— Марина, — он замялся, словно подбирая слова. — Она… сделала операцию. Говорит, не хочет растить ребенка одна.
— Понимаю. А ты?
— А что я? Я сказал, что у меня жена беременная.
— Бывшая жена, — поправила я его, вкладывая в эти слова всю горечь.
— Э-э-э… в смысле?
— В прямом. Завтра я подаю на развод.
Он снова замолчал, словно оглушенный, переваривая мои слова. А потом жалобно заскулил.
– Лен, ну что же ты так? Давай попробуем снова, умоляю? Прости, я был слепцом, оступился, признаю… Но ведь ты же знаешь, как я тебя люблю!
– Знаешь, что мне вчера сказала врач? – с ледяным спокойствием произнесла я. – Анализы мои – как у космонавта. Малыш развивается идеально. А вот стресс… Стресс мне категорически противопоказан. Так что, Василий, уходи. Уходи сейчас же и постарайся больше не попадаться мне на глаза. Ступай к своей Марине и веселись с ней. А мы… Мы и без тебя проживем.
Василий еще долго пытался вымолить прощение, уверял, что одумался, клялся в вечной любви. Но лед в моем сердце уже не таял. Предательство не прощают.