Сегодня город наполняется призраками, и только я это вижу. Они не в белых саванах и не с цепями — они носят пиджаки и пахнут утренним кофе. Утром со мной в вагоне ехал призрак моего отца. Ему было столько, сколько мне сейчас. Он смотрел в окно на мелькающие туннели и не узнавал меня. А я не решалась подойти, потому что не знала, что сказать. Он вышел на «Маяковской», и дверь вагона захлопнулась между нашими жизнями с таким же финальным звуком, как хлопнула дверь его машины в тот вечер, когда он уезжал навсегда.
Потом я видела призрак себя семнадцатилетней. Она стояла у витрины музыкального магазина и смотрела на гитару, которую ей никогда не купят. Плечи были напряжены от всей тяжести мира, который еще только предстояло нести. Я хотела подойти и сказать, что все будет не так, как она думает. Хуже. И лучше одновременно. Что боль станет глуше, а радости — тише. Но она бы мне не поверила. Я вы бы поверили? Она так и не вошла в магазин, а повернула за угол, унося с собой свои несбывшиеся аккорды.
Я дошла до реки и смотрела, как вода уносит в темноту отражения фонарей. Ко мне подошел старик и спросил, не жду ли я кого. «Нет, — ответила я. — Просто смотрю, как уплывают мои призраки». Он кивнул: «Они всегда уплывают. А потом возвращаются в виде дождя или забытой мелодии из открытого окна». Мы постояли немного молча, а потом я пошла домой, чувствуя, как городские огни проходят сквозь меня.