Все началось в начале декабря. В учительской царила предновогодняя суета, и наша завуч, Татьяна Викторовна, общим собранием объявила: «Кабинеты должны быть украшены к двадцатому числа. Приветствуется креатив и участие детей».
Мой кабинет литературы и русского языка я делила с Ольгой Сергеевной, учительницей английского. Кабинет был наш общий, но по факту его душа была моей — здесь висели портреты писателей, цитаты и лучшие сочинения моих учеников.
В тот же день Ольга Сергеевна подошла ко мне с сияющими глазами.
— Слушай, я тут подумала! — начала она, понизив голос. — У тебя же такой прекрасный вкус, руки золотые. А я в этом полный ноль. Что повесить, куда прицепить — не знаю. Давай ты возьмешь на себя украшение? А я беру на себя всю организационную часть: уговорю детей помочь, куплю все материалы.
Ее предложение звучало так логично и справедливо. «Разделили обязанности», — подумала я. И я, наивная, согласилась.
Наступили две недели адовой работы. Я продумывала концепцию: Вместо банальных снежинок и дождика — винтажные игрушки в виде книг, гирлянды из пергаментных свитков с цитатами из Диккенса и Гоголя, на окнах — силуэты ангелов, словно сошедших со старинной гравюры. Дети с энтузиазмом вырезали, клеили, помогали. А где же была Ольга Сергеевна? Ее «организационная часть» свелась к одной пачке цветной бумаги, купленной в последний момент, и паре фраз: «Ребята, помогите Марине Ивановне, она у нас главный дизайнер».
Я звонила ей, спрашивала, когда она придет помочь. В ответ слышала: «Ой, у меня собрание, ой репетиторством занимаюсь», «Прости, голова болит», «Ты же справляешься, у тебя так красиво получается!».
Я справилась. К утру двадцатого декабря кабинет преобразился. Он был элегантным, стильным и по-настоящему новогодним. Мои ученики с гордостью показывали его всем желающим.
А потом пришла комиссия во главе с директором и Татьяной Викторовной.
Они зашли, осмотрелись. Директор, Ирина Петровна, нахмурилась.
— Марина Ивановна, что это? — спросила она, указывая на гирлянды из свитков. — Где новогодний дух? Где яркость, где праздник? Это же кабинет для детей, а не музей антиквариата. Слишком мрачно, слишком блекло.
Я открыла рот, чтобы объяснить свою идею, но тут же услышался сладкий, сочувствующий голос Ольги Сергеевны. Она только что вошла в кабинет, свежая и улыбающаяся.
— Ирина Петровна, Татьяна Викторовна, я же предупреждала Марину Ивановну! — вздохнула она, смотря на меня с фальшивым сожалением. — Говорила ей: «Давай сделаем что-то яркое, традиционное, с шариками и мишурой». Но у нее, знаете, свой вкус. Ну, или его отсутствие, если честно. Она так уверяла, что у нее все получится красиво! Я и подумала: раз человек берет на себя такую ответственность, значит, знает, что делает. А в итоге... Ну что ж, придется, как обычно, все переделывать. Наверное, за выходные соберу детей и перевешу все. Не переживайте, мы исправим.
В тот момент мир перевернулся. Я стояла, онемев, чувствуя, как по щекам ползут предательски горячие румянцы стыда и обиды. Она не просто сняла с себя ответственность. Она сделала меня перед лицом начальства безвкусной, упрямой неумехой, которая еще и создает другим лишнюю работу. Фраза «как обычно, все мне» была финальным, убийственным штрихом, создававшим впечатление, что я вечно все проваливаю, а она — вечно меня спасает.
Администрация кивнула, бросая на меня разочарованный взгляд.
— Да, Ольга Сергеевна, хорошо, что вы у нас такая ответственная, — сказала Татьяна Викторовна. — Марина Ивановна, в следующий раз советуйтесь с коллегами.
Они вышли. А я осталась стоять посреди своего «музея антиквариата», смотря на эти самые «безвкусные» свитки, в которые дети вложили столько души, и понимала, что меня не просто подставили. Меня мастерски обменяли на дешевые аплодисменты в адрес начальства. И самое горькое было даже не в ее предательстве, а в том, что теперь переделывать эту красоту, в которую я искренне верила, придется действительно мне.