Город тонул в предвечерних сумерках, и фонари зажигали на улицах робкие островки света. Сестра Мария шла по мостовой, спешно перебирая чётками, пальцы её нервно сжимали гладкие деревянные бусины. Она возвращалась из богадельни, где провела весь день, ухаживая за старушкой Анной, и теперь её путь лежал обратно, в тихую обитель на окраине города. Но внезапный, резкий приступ недомогания заставил её замедлить шаг. Живот скрутило так, что она едва не согнулась пополам. Нужно было найти уборную, и немедленно.
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Район был незнакомым, вокруг — сплошные жилые дома да редкие магазинчики, уже закрывшиеся на ночь. И тут её взгляд упал на вывеску, мигающую неоновым розовым светом: «У старого причала». Это был бар. Из-за тяжелой, кованой двери доносились приглушённые, но настойчивые звуки музыки и гул голосов. Для сестры Марии, чья жизнь была заключена в стенах монастыря, молитвах и трудах, подобное место казалось воплощением греховного мира, средоточием суеты и порока, которых она всячески избегала.
«Господи, вразуми и помилуй, — прошептала она, чувствуя, как горит её лицо. — Неужели мне придётся туда войти?»
Мысль переступить порог этого заведения была для неё сродни кощунству. Её чёрное, длинное одеяние и белоснежный, накрахмаленный апостольник, покрывавший голову, выглядели бы здесь абсолютно инородно. Она представила себе осуждающие, пьяные взгляды, смех, может быть, даже насмешки. Но выбора не было. Боль сжимала её внутренности стальными тисками.
Сделав глубокий вдох и мысленно прочитав «Отче наш», она с силой толкнула тяжелую дверь.
Удар звука был почти физическим. Музыка, громкая, ритмичная, с мощным басом, от которого дрожал пол, заполнила собой всё пространство. Воздух был густым и тяжёлым, пахло табачным дымом, перебродившим пивом и каким-то терпким, сладковатым парфюмом. В полумраке, едва разгоняемом тусклым светом красных и синих абажуров, клубились силуэты людей. Они сидели за столиками, теснились у длинной, полированной стойки бара, громко разговаривали и смеялись. И тут произошло нечто странное.
Свет в баре на мгновение погас. Не полностью, а как бы померк, погрузив зал в почти полную темноту на две, от силы три секунды. И в этой темноте раздался оглушительный, раскатистый грохот аплодисментов, смех, одобрительные возгласы и свист. Когда свет вновь зажёгся, всё будто бы вернулось на круги своя. Сестра Мария, застывшая у входа, не понимала, что происходит. Это было похоже на какой-то странный, языческий ритуал.
И в этот момент её заметили.
Шум стих почти мгновенно. Не постепенно, а будто кто-то выключил звук. Один за другим посетители оборачивались, и десятки глаз уставились на неё. В этих взглядах читалось не враждебность, а скорее ошеломлённое недоумение, переходящее в любопытство. Она была здесь белой вороной, призраком из другого, чужого им мира, нежданно явившимся в их греховное убежище. Под этим тяжёлым, коллективным взглядом ей захотелось провалиться сквозь землю.
Собрав всю свою волю в кулак, она, пряча глаза, пробилась сквозь молчаливую толпу к стойке бара. За ней сидел мужчина лет сорока пяти, с уставшим, но умным лицом, вытирая бокал до блеска белоснежным полотенцем. Это был хозяин заведения, Пётр.
— Простите, — голос сестры Марии прозвучал тихо и сипло, она сглотнула, пытаясь придать ему твёрдости. — Скажите, можно ли мне воспользоваться вашей уборной?
Бармен, Пётр, отложил бокал и внимательно посмотрел на неё. В его взгляде не было ни насмешки, ни раздражения, лишь лёгкая улыбка, тронувшая уголки его губ.
— Можно, матушка, конечно можно, — ответил он спокойно. — Только я обязан вас предупредить. Там, в углу, стоит… ну, как бы это сказать… декоративная статуя. Мужская. И она, э-э-э… в чём мать родила. Срам прикрыт лишь одним единственным фиговым листочком. Так уж задумано художником.
Сестра Мария чувствовала, как заливается краской. Она потупила взгляд, разглядывая узоры на полированной столешнице.
— Благодарю вас за предупреждение, — произнесла она, стараясь говорить как можно более бесстрастно. — В таком случае, дабы не впасть в грех праздного любопытства, я просто буду смотреть в другую сторону.
Пётр кивнул, всё с той же загадочной, чуть уставшей улыбкой.
— Вам туда, в конец зала, за диван с леопардовой расцветкой, потом налево. Дверь с медной табличкой.
Пробравшись по указанному маршруту, она действительно обнаружила небольшую, тускло освещённую комнатку. И в самом её углу, в нише, увидела ту самую статую. Это было искусно выполненное из мрамора изваяние юноши, с идеальными, почти божественными пропорциями тела. Его лицо выражало спокойную, безмятежную гордость, а единственной деталью, скрывавшей наготу, был тот самый, предательски маленький фиговый листок, вырезанный из тёмно-зелёного малахита.
Сестра Мария, верная своему слову, отвернулась. Ей было неловко, не по себе от этого соседства. Звуки музыки и гула из зала сюда доносились приглушённо, будто из-под толщи воды. И тут случилось то, что уже стало привычным для этого места. Свет снова погас. На те же две-три секунды. И снова, сквозь стену, донёсся тот же оглушительный гул аплодисментов и смеха. «Что за странный обычай?» — мелькнуло у неё в голове, пока она в полной темноте, на ощупь, искала ручку двери.
Удовлетворив свою нужду и придя в себя, она вышла обратно. И едва она показалась из-за угла, как зал снова взорвался. На этот раз аплодисменты были ещё громче, ещё восторженнее. Люди вставали со своих мест, свистели, улыбались ей, некоторые поднимали в её сторону бокалы. Это был не просто шум, это была овация. И она была адресована ей.
Сестра Мария замерла в полном смятении. Сердце её бешено колотилось. Она чувствовала себя абсолютно потерянной. Сгорая от стыда и непонимания, она снова пробилась к стойке бара, где Пётр, улыбаясь во всю ширь своего лица, уже ждал её.
— Сэр, — начала она, и голос её дрожал, — я, кажется, чего-то не понимаю. Объясните мне, прошу вас. Они что, хлопают мне только за то, что я… что я сходила в уборную? Что это за странный обряд?
Пётр рассмеялся, но не зло, а как-то по-доброму, по-отечески.
— Нет, матушка, всё гораздо проще. Они аплодируют не за это. Они просто теперь знают, что вы… что вы такая же, как все мы. Из плоти и крови. Не хотите выпить? Угощаю. Вина, может быть? Или чего-то покрепче?
— Нет, нет, спасибо, я не пью, — поспешно ответила она, всё ещё чувствуя себя сбитой с толку. — Но я всё равно не понимаю. Что значит — «такая же, как все»? О чём вы?
Пётр облокотился на стойку, его глаза весело блестели.
— Видите ли, матушка, вся наша местная забава построена на одном маленьком секрете. Том самом фиговом листочке. Он… он не так прост, как кажется.
Он помолчал, давая ей понять намёк, но, увидев, что она всё так же смотрит на него с чистым, неподдельным непониманием, продолжил, понизив голос до конфиденциального шёпота:
— Он на пружинке. Очень, очень чуткой. И он соединён с выключателем общего света. Каждый раз, когда кто-то из любопытства, тайком от других, решает… э-э-э… приподнять тот самый листок, чтобы взглянуть, что же скрывается под ним, — в этот самый миг во всём баре гаснет свет. Это наш сигнал. Наша маленькая тайна. Все здесь об этом знают и ждут этого момента. Чтобы потом… посмеяться вместе. Поаплодировать смелости или, уж простите, любопытству своего соседа.
Сестра Мария слушала его, и по мере того как до неё доходил смысл сказанного, её лицо выражало целую гамму чувств — от неверия и ужаса до внезапного, острого прозрения. Так вот в чём дело! Значит, когда она была там, в уборной, в темноте… кто-то подошёл и дотронулся до этого листка? Но… она была там одна. В голове её пронеслись обрывки воспоминаний. Темнота. Полная, абсолютная темнота. И её собственная рука, машинально, почти неосознанно, в кромешной тьме, движимая тем самым греховным, праздным любопытством, против которого она так яростно боролась всю жизнь… её пальцы, на секунду, легчайше, дрогнув, коснулись холодной, гладкой поверхности малахита…
Она не стала его поднимать. О, нет! Она лишь чуть дотронулась. Микроскопическое движение. Но этого, видимо, хватило для чуткого механизма.
Вся её жизнь, все её принципы, вся её вера в собственную стойкость — всё это рухнуло в одно мгновение перед этим простым, почти детским открытием. Она не была святой. Она была обычным человеком, со своими слабостями, своим греховным любопытством. И этот шумный, грешный мир, который она так презирала, не осуждал её за это. Напротив, он принял её, он аплодировал её человечности.
Она стояла, опустив голову, и чувствовала, как по её щекам катятся слёзы. Но это были не слёзы стыда или раскаяния. Это были слёзы облегчения и какого-то странного, очищающего понимания.
Пётр, увидев её слёзы, встревожился.
— Матушка, простите, я, может, слишком грубо… Я не хотел вас расстроить.
— Нет, — прошептала она, поднимая на него глаза и вытирая слёзы тыльной стороной ладони. На её лице появилась улыбка. Сначала робкая, а потом всё более широкая и светлая. — Нет, вы меня не расстроили. Вы… вы меня просветили. Спасибо вам.
Она посмотрела на зал, на этих людей — простых, грешных, но таких живых и открытых. Они уже перестали на неё смотреть, вернулись к своим разговорам и выпивке, но в воздухе ещё витала тёплая, дружелюбная атмосфера, вызванная её появлением.
— Знаете что, — неожиданно для самой себя сказала она Петру. — Я, пожалуй, приму ваше предложение. Но только не вино. Дайте мне стакан простой воды. И… и я посижу здесь немного.
Пётр, улыбаясь, налил ей воды в высокий стакан. Сестра Мария присела на свободный стул у края стойки и сделала маленький глоток. Она сидела и смотрела на этот новый, незнакомый ей мир. Она слушала музыку, которая уже не казалась ей такой враждебной, наблюдала за людьми, в чьих лицах она теперь видела не просто грешников, а таких же, как она, людей, со своими слабостями, радостями и печалями.
Она провела там не больше пятнадцати минут. Но когда вышла обратно на ночную улицу, дышащую свежестью и прохладой, она чувствовала себя другим человеком. Груз лицемерной святости, который она так долго на себе несла, упал с её плеч. Она была всё той же сестрой Марией, верной своей вере и обетам. Но теперь она понимала, что вера — это не стена, отделяющая от мира, а мост, который можно и нужно переходить, чтобы понять и полюбить тех, кто по ту сторону. Она шла медленно, глядя на звёзды, и на душе у неё было светло и спокойно. Она приняла в себе своё маленькое, человеческое любопытство, и в этом принятии обрела новую, гораздо более глубокую и настоящую силу.
