Глухая пора
Воздух в прихожей был густым и спёртым, пахло влажной шерстью от мокрого пальто, только что снятого с плеч, и едва уловимым ароматом валерьянки, который всегда стоял в комнате у матери. Сергей, сбрасывая на пол дорогие кожаные ботинки, громко, на весь дом, выдохнул:
— Ну вот, опять дома сидишь! В тепле, в уюте! А я там, как проклятый, пашу, лошадь загоняю, чтобы вам тут, на пенсии, сладко жилось!
Мать, Анна Васильевна, вышла из кухни, вытирая руки о фартук. На её лице застыла привычная маска терпения, но в глазах, выцветших от возраста и бессонных ночей, мелькнула тень боли.
— Сереженька, я пирог с капустой испекла, твой любимый, — тихо сказала она, пытаясь перевести разговор в мирное русло.
— Пирог! — фыркнул сын, проходя в гостиную и тяжело плюхаясь в кресло. — Тебе бы только пироги печь! Сидишь тут, как сыр в масле катаешься, а я... я кровь из носу зарабатываю! Пашу, как лошадь!
Анна Васильевна молча последовала за ним. Она села на краешек дивана, сложив на коленях натруженные, в синих прожилках вен, руки. Эти руки за шестьдесят лет жизни успели и станок на заводе держать, и двоих детей поднять, и огород вскопать, и бесчисленное количество пирогов испечь.
— Ты на пенсии, сиди дома! — продолжал сын, развалившись в кресле и включив телевизор. — Отдыхай себе! А я вкалываю, пока вы все тут отдыхаете!
Слово «отдыхаете», брошенное с такой ядовитой усмешкой, повисло в воздухе. Анна Васильевна смотрела на своего сына, на этого дородного, начинающего лысеть мужчину с дорогими часами на запястье, и не узнавала в нём того мальчика, которого когда-то носила на руках.
— Отдыхаю? — тихо, больше для себя, чем для него, произнесла она.
— А что? — он не отрывал взгляда от телевизора. — Тебе больше и делать нечего. Пенсию получаешь, по магазинам ходишь, с подружками треплешься. Жизнь — малина!
Анна Васильевна медленно поднялась с дивана. Её движения были осторожными, будто боялась разбудить кого-то спящего.
— Сережа, — сказала она, и её голос вдруг приобрёл несвойственную ему твёрдость. — А ты не хочешь знать, чем я занимаюсь, пока «отдыхаю»?
Сергей недовольно повернул голову.
— Чем? Пироги печёшь?
— Нет, — покачала головой Анна Васильевна. — Не только. Я, например, вчера восемь часов просидела с твоей дочерью, твоей Машенькой, когда у неё температура под сорок была. Потому что твоя жена, Леночка, была на корпоративе, а ты — на каких-то очень важных переговорах.
Она сделала паузу, глядя, как на лице сына появляется смесь раздражения и непонимания.
— Позавчера я отстаивала трёхчасовую очередь в поликлинике, чтобы получить для тебя бесплатные лекарства, которые тебе, успешному бизнесмену, почему-то жалко купить. Неделю назад я перешивала твои дорогие брюки, которые ты порвал, садясь в машину. Месяц назад я решала твои проблемы с ЖЭКом, потому что ты был «слишком занят».
Она подошла к старому серванту и достала оттуда толстую, засаленную тетрадь.
— Это, Сережа, мой «отдых». Это учёт всех твоих «мелких просьб», которые почему-то всегда срочные и всегда ложатся на мои плечи. Отвезти-привезти, посидеть с ребёнком, сходить, оплатить, отремонтировать. А ещё есть огород, на котором я «отдыхаю» с пяти утра, чтобы у тебя на столе были свои, не покупные, овощи. Есть эта квартира, которую я отдраиваю в одиночку, потому что у тебя нет времени.
Сергей молчал, уставившись в тетрадь, как в глаза Медузы.
— Ты пашешь, как лошадь? — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — А я, по-твоему, что делала все эти годы? Я пасла задних? Я, которая вставала в пять утра, чтобы успеть на завод, а вечером бежала в детский сад за тобой и твоей сестрой? Я, которая после смены стояла у станка, стирала, готовила, убирала? Это что, не работа? Или работа — это только то, за что платят большие деньги?
Она подошла к нему вплотную и посмотрела прямо в глаза.
— Ты знаешь, что такое настоящая усталость, Сережа? Это не когда ты сидишь в удобном кресле и смотришь отчёты. Это когда у тебя ноют все кости, дрожат руки, а тебе ещё нужно нести полные сумки с рынка, потому что «мама, приготовь что-нибудь вкусненькое». Ты загнал лошадь? А я, по-твоему, кто? Лошадь, которую уже списали, но продолжают запрягать, потому что жалко выбросить?
Слёзы, наконец, выступили на её глазах, но она смахнула их с такой яростью, будто это были надоедливые мухи.
— Я не отдыхаю, сынок. Я доживаю. Доживаю свой век в вечной гонке за твоим комфортом. И самое страшное, что ты этого даже не замечаешь. Для тебя я — просто старуха на пенсии, которая «сидит дома». А то, что этот «дом» — вечная каторга, тебе в голову не приходит.
Она повернулась и пошла к себе в комнату. На пороге остановилась.
— С сегодняшнего дня «отдых» по расписанию. Всё, что не входит в рамки моего «ничегонеделания», решай сам. Или нанимай прислугу. У меня отпуск. Бессрочный.
Дверь в её комнату закрылась. Сергей сидел в кресле, и впервые за долгие годы он не слышал привычных звуков с кухни — стука ножа, шипения масла на сковороде. Была тишина. Гробовая тишина, в которой вдруг стало слышно его собственное дыхание и тиканье часов, отсчитывающих время, которое он никогда не ценил. Он остался один. Один со своими «лошадиными» трудами, с своей важностью и с внезапно нахлынувшим пониманием, что его «отдыхающая» мать все эти годы была тем самым фундаментом, на котором держалась его удобная жизнь. И этот фундамент только что дал трещину. Самую страшную — молчаливую.