Мария Ивановна, или как её звали за глаза менеджеры — тётя Маша, была последним оплотом жизни в этом стеклянном муравейнике, когда солнце уже давно уступило город неоновым вывескам. Воздух в офисе пах остывшей техникой, дорогим парфюмом и лёгким ароматом кофе, который кто-то пролил пару часов назад. Она не спеша вела свою швабру по идеально гладкому полу, и её движения были похожи на медитацию.
В свои шестьдесят она видела, как сменялись поколения этих «белых воротничков»: амбициозные юнцы становились усталыми начальниками отделов, а их горящие глаза со временем приобретали цвет монитора — холодный и безразличный. Она знала их всех, хоть и не разговаривала с ними. Знала по скомканным в урне черновикам заявлений на увольнение, по забытым на столах детским рисункам и по слезам, которые иногда находила в кабинках туалета.
В этот вечер, убираясь в кабинете самого главного босса, она услышала тихий шорох. Не крыса — тех она знала «в лицо». Что-то другое. Она повела щёткой под огромным столом из тёмного дерева и едва не наступила на него.
На полу, рядом с ножкой кресла, которое стоило как её годовая зарплата, стоял крошечный, сантиметров десять ростом, бизнесмен.
Он был одет в идеальный серый костюм, в руке держал микроскопический кожаный портфель, а его лицо выражало вселенскую панику. Он смотрел на швабру тёти Маши так, как смотрят на приближающийся поезд.
Тётя Маша остановилась. Она не вскрикнула. Не удивилась. За свою жизнь она видела вещи и постраннее. Она медленно, чтобы не скрипели колени, опустилась на корточки. Очки съехали на кончик носа. Она внимательно посмотрела на эту миниатюрную копию тех, кого видела здесь каждый день — бегающих, суетящихся, вечно говорящих по телефону.
Маленький человечек замер от страха, ожидая своей участи.
Тётя Маша смотрела на него секунду, другую, а потом, поправив платок на голове, задала всего один, очень тихий вопрос:
**— И стоило оно того, милок?**
От этого простого, сказанного без всякого осуждения вопроса, плечи крошечного бизнесмена вдруг опустились. Он перестал быть грозной фигурой в миниатюре и превратился в потерянного ребёнка. Он медленно поднял на неё глаза, полные слёз, и отрицательно покачал головой. Затем его маленькое тело содрогнулось от беззвучного рыдания.
Тётя Маша тяжело вздохнула. Она аккуратно, двумя пальцами, взяла его, словно редкую бабочку, и посадила себе на широкую, тёплую ладонь.
— Ну, будет тебе, — сказала она так, как говорила когда-то своим детям. — Пойдём. У меня в каморке чай с чабрецом остался. И бутерброд с сыром. Согреешься, а там видно будет, как тебя обратно растить.