Дождь стучал по подоконнику моей общаги ровно так же, как Катя стучала каблуками по линолеуму в день нашей первой встречи — ритмично, настойчиво, с претензией на что-то большее. Я в то время подрабатывал разгрузкой фур, и мои руки ещё помнили тяжесть ящиков, в то время как руки одногруппников знали лишь вес смартфонов. Она влетела в аудиторию, сметая на своем пути рюкзаки и сонное оцепенение пары.
— Всем привет! Я Катя, ваш староста! — голос у неё был звонкий, без единой нотки сомнения. Её взгляд скользнул по мне, задержался на секунду дольше, и я почувствовал не просто любопытство, а вызов. Словно она увидела во мне диковинного зверя, забредшего не в свой лес.
Мы стояли в прокуренной будке на улице, ноябрьский ветер рвал в клочья последние жёлтые листья.
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ
— Ты какой-то не такой, — сказала она, выпуская струйку дыма. — Не мальчик. С тобой спокойно.
— Мальчики учатся, я уже работал, — пожал я плечами, чувствуя усталость в костях.
— И девушка, наверное, была? — в её глазах промелькнул тот самый, ставший привычным флирт.
— Были дела поважнее.
— Скучно, — она сделала глоток кофе из бумажного стаканчика. — У меня Артём. Полтора года вместе. Кажется, вечность.
Это «вечность» висело между нами тяжёлым, неподъемным занавесом. Она звала встретиться «просто поболтать», я отнекивался. Внешне она была милой. Не оглушающе красивой, но в ней была какая-то внутренняя искра, тянувшая, как магнитом.
Тот вечер в феврале девятнадцатого года, пахнущий талым снегом и тревогой, все изменил. Она позвонила за полночь, голос сдавленный, пьяный:
— Сергей... У меня проблемы. Выпьешь со мной? Не хочу быть одна.
— Катя, я не думаю, что это хорошая идея, — попытался я увернуться, в сотый раз ощущая себя боксёром на ринге, уходящим от удара.
Мой сосед и друг, Витя, выхватил у меня телефон: «Кать, приезжай, конечно! Он стесняется! А мне интересно на тебя посмотреть!» Он бросил трубку и хлопнул меня по плечу: «Расслабься! Девочке плохо, а ты тут строить из себя джентельмена. Интересно же, что она хочет!»
Она пришла, сбросила мокрое пальто на стул и почти сразу повесилась мне на шею, пахнущая дешевым вином и дорогими, душными духами.
— Ты такой... настоящий, — прошептала она, пытаясь поймать мои губы.
Я был опьянён ею, тело стало ватным, мир плыл. Я отстранился, бормоча что-то невнятное про «не сейчас». Она уснула, прижавшись ко мне, а я смотрел в потолок, чувствуя себя не просто идиотом, а каким-то сломанным механизмом, который не может выполнить свою простейшую функцию.
Через неделю мы встретились в тихой кофейне. Она была трезва и серьёзна.
— Я хочу порвать с Артёмом, — сказала она, не глядя в глаза, вертя в руках крошечную ложку для эспрессо. — Меня многое не устраивает. Он... ребёнок.
— И что? — спросил я, чувствуя, как в горле застревает ком. — Ты думаешь, я смогу его заменить?
— Я думаю, с тобой будет по-другому.
— Если хочешь попробовать со мной, порви с ним. Окончательно, — прозвучало жёстко, почти ультимативно. — Я не буду тем, с кем изменяют. Не в моих правилах.
Она кивнула, и в её глазах я увидел не столько решимость, сколько азарт. Восьмого марта мы стали парой. Официально.
Я старался. Ухаживал, как умел: дарил не розы, а книги, которые она хотела прочитать; не водил в дорогие рестораны, а готовил у себя ужины. Наш первый поцелуй случился через месяц, в лифте её дома, и он был странно нежным и робким. Первая близость — тоже через месяц, и она была неловкой, будто мы оба играли роли, написанные кем-то другим.
А потом началась Одесса. Вечная, манящая, как мираж, Одесса.
— Мамина подруга, Таня, у неё там дела, мы должны помочь, — говорила Катя, собирая сумку.
Сначала неделя в конце марта. Потом, после двух недель дома, — снова три недели в Одессе.
— Катя, — я не выдержал, когда она вернулась, загорелая и пахнущая морем. — Мне начинает казаться, что тебя больше нет, чем есть.
— Ты не понимаешь! — вспыхнула она. — Там море, там воздух, там жизнь! Здесь одни серые стены и пары!
— А я? — спросил я тихо. — Я — что, серая стена?
В мае она не уехала, но напряжение копилось. Грянул скандал в конце месяца. Она примчалась ко мне на работу, на склад, где я подрабатывал по выходным. Её лицо было бледным от гнева.
— Всё! Хватит! Я не могу так больше! Я хочу жить, а не дышать по расписанию! Лето на носу, а я что, буду торчать здесь? В Одессе море, солнце, друзья!
Она кричала, и в её голосе была не просто злость, а какая-то животная тоска по свободе.
—Я тебя что, в клетке держу? — огрызнулся я.
— Нет! Но ты... ты как тюремный надзиратель со своим молчаливым ожиданием!
Я посмотрел на неё, на её дрожащие руки, и вдруг понял, что бороться бесполезно. Это была не она, это была какая-то природная сила, как ветер или течение.
— Ладно, — сказал я, сдаваясь. — Поезжай. Но если не потеряешь ко мне чувства на расстоянии, то я дождусь.
Июнь и июль пролетели в её бесконечных «туда-сюда». Но в те редкие дни, когда она жила у меня, что-то менялось. Она становилась мягче, домашнее. Как-то раз, поздно ночью, она прижалась ко мне и прошептала в темноте:
— Знаешь, у меня даже с Артёмом, в самом начале, не было таких чувств, как сейчас. Таких... взрослых.
Я поверил. О, как же я хотел верить этому тихому голосу в темноте.
Апогеем нашей иллюзии стало море в конце июля. Мы поехали вместе. Потом — две недели в её квартире: я, её мама Ирина Петровна и та самая Таня из Одессы. Мы завтракали вместе, я помогал Ирине Петровна чинить сломанный стул, мы втроём смотрели старые фильмы и смеялись. Возникло призрачное, но такое желанное чувство семьи, обманчивое тепло общего гнезда.
— Серёж, я рада, что Катя нашла такого, как ты, — сказала как-то Ирина Петровна, когда мы мыли посуду. — Ты надёжный.
Я кивнул, смущенно. А через неделю Катя снова укатила в Одессу — «Таня улетела, нужно присмотреть за собакой».
И я, измотанный этим вечным маятником, позвонил ей.
— Всё, Катя. Хватит. Мы расстаемся. Я устал быть вариантом, когда тебе скучно.
Она разрыдалась в трубку, её голос стал детским, беспомощным: «Нет! Прошу! Две недели! Дай мне две недели, я все исправлю, я буду другой! Мы всё наладим!» И снова я сдался.
Потом она заболела ангиной, и я три дня дежурил у её постели, приносил чай с медом, ставил горчичники. Она смотрела на меня широко раскрытыми, лихорадочными глазами: «Я не думала... что так можно. Что кто-то может так заботиться».
В сентябре, валяясь на диване, я в шутку бросил:
— А давай поженимся через год?
Она засмеялась: «Давай».
Шутка затянулась.Мы говорили об этом всё серьёзнее. Я начал искать новую, более денежную работу.
— Если найду хороший вариант, — сказал я, — то поженимся раньше.
Я нашел. В ноябре я уже работал в солидной фирме. Двенадцатого декабря, в парке, где мы гуляли в первые дни, я встал на колено и, запинаясь от волнения, сделал предложение. Она сказала «да». Её глаза блестели от слёз. А в душе, как я понял потом, уже вовсю хозяйничала червоточина.
Перед её днём рождения, 24 декабря они с мамой поехали в Одессу, чтобы забрать Таню. Она влетела в квартиру, запрыгнула на меня, как обезьянка, крича: «Я так соскучилась за этот один день!» Это был шедевр актёрского мастерства. Позже я узнаю, что в тот день она уже несколько недель активно общалась с неким Антоном из Одессы, слала ему откровенные фото. И их встреча в тот приезд сорвалась только потому, что Ирина Петровна, почуяв неладное, проследила за дочерью и буквально вытащила её из кафе, где та ждала своего ухажёра.
Я стал чувствовать ложь кожей. Она стала раздражительной, отдалялась, искала предлоги провести время без меня.
— Я устала от тебя! — кричала она во время одной из ссор. — Ты меня душишь своей заботой! Я хочу на Новый год в Одессу!
— Катя, ты моя невеста! Как это будет выглядеть? — пытался я призвать к здравому смыслу.
— А я что, твоя собственность? У меня нет права на личное пространство? — парировала она.
В феврале я не выдержал. Мы сидели в тишине, и эта тишина была оглушительной.
— Катя, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты мне изменяешь?
Она вспыхнула,как спичка: «Что?! Нет! С чего ты вообще взял? Какая чушь!»
— Чушь? — я покачал головой. — Знаешь, есть такое правило: если у тебя есть стойкое ощущение, что тебя обманывают, то это значит, тебя уже обманули.
Правду, горькую, унизительную и окончательную, принесла её же подруга, Таня. Та самая, которая должна была быть свидетельницей на свадьбе. Мы встретились случайно у метро, и она, бледная, с красными глазами, попросила поговорить.
— Я не могу, — рыдала она, зажимая в руке телефон. — Мне парень восемь месяцев назад изменил и я вижу, что ты хороший, а она... она...
— Говори, Таня, — попросил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Полгода, Серёжа. Полгода она общается с этим Антоном. Каждая ее поездка — это не к морю. Это свидания. Она уже со счёту сбилась, с кем флиртовала и больше. Вот, смотри.
Она протянула телефон.Переписки. Фото. Циничные, развязные сообщения Кати. Мой мир рухнул беззвучно, рассыпался в прах.
Я поехал к ней, пока она была на паре. Аккуратно сложил в свой старый армейский рюкзак зубную щетку, зарядку, пару книг, которые оставил у неё. Всё, что было моим. Написал на листке: «Всё знаю. Не звони». И вышел.
На следующий день она уехала в Одессу. И там, как мне позже сообщила Таня, уже без всяких помех переспала с Антоном. На этом их «великая любовь», продлившаяся полгода в тайне, благополучно скончалась через сутки после моего ухода.
А в Инстаграме начался бесконечный карнавал. Ежедневные сторис: ночные клубы, заливистый смех в камеру, чужие мужские руки на её талии, скорость на мотоцикле. Смотри, как мне легко и весело без тебя. Смотри и сгорай от зависти.
Через неделю раздался звонок. Ирина Петровна.
— Серёжа, милый, что случилось? Вы так хорошо подходили друг другу, я ничего не понимаю.
— Спросите у Кати, Ирина Петровна, — ответил я устало. — Она вам всё расскажет.
— Она сказала, что ты её не понял! Что ты всё перевернул! Что в декабре ничего не было, я сама же все видела! — голос у женщины дрожал, она пыталась убедить не столько меня, сколько себя.
— Она вас предупредила, чтобы вы мне не верили, да? — констатировал я. — Сказала, что я псих и ревную её к ветру. И вы выбрали сторону Кати. Естественно. Она ваша дочь.
Она выбрала сторону. Как и все их общее одесское окружение. А Катя, тем временем, в своих сторис и постах, рисовала себя жертвой. Она рассказывала всем, как ей было душно и плохо со мной, как я ограничивал её свободу, не понимал её «творческую натуру». И главный, финальный аккорд, который она вывесила у себя в социальных сетях на весь мир: «Хочу, чтобы он страдал так, как страдала я».
Я смотрю на экран своего потухшего телефона. В нём, в его чёрной бездне, всё ещё танцует её тень. Я ставлю чашку с холодным, недопитым кофе на стол. Встаю и открываю окно. Врывается свежий, холодный воздух, смывая сладкий привкус её духов и горький — обмана. Пусть летит. Я больше не мотылёк для её огня. Я стал тем, кем был до неё — человеком, который знает цену вещам. И эта цена оказалась куда выше, чем я предполагал.
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ канал ⬇️