Анастасия стояла у окна своей новой, идеальной с точки зрения дизайнера гостиной и смотрела, как первые снежинки медленно и невесомо ложатся на стерильный подоконник. Внутри всё сжималось от щемящей, знакомой до слёз тоски. Тоски по тому единственному, что нельзя было купить, спроектировать или воссоздать. Тоски по дому. Не по месту, а по состоянию души, по тому тёплому, пахнущему хлебом и дровами миру, который остался там, в далёком детстве.
Она закрыла глаза, и память, словно разлитый чай, стала медленно растекаться по закоулкам сознания, смывая глянцевый лак настоящего и обнажая потрёпанные, но такие дорогие образы прошлого.
Это начиналось всегда одинаково. Маленькая Настя с серьёзным видом делового человека тащила с антресоли две старые мамины сумки. Процесс был ритуальным. Сначала — подушки. Много подушек. Их нужно было набить в сумки так, чтобы они стали тугими и тяжёлыми. Потом — водрузить их на диван. И наконец — усесться между ними, приняв тщательно выверенную позу путешественницы.
— Настенька, что ты делаешь? — доносился из кухни голос матери, Марии Романовны.
— Мама, пожалуйста, не трогай меня, я вообще-то еду в электричке! — деловито отвечала девочка, не поворачивая головы.
Она могла сидеть так час, а то и больше. Глаза её были закрыты, а в ушах стоял стук колёс — тот самый, что она запомнила из единственной поездки к морю. Она вслушивалась в этот внутренний гул, представляя за окном мелькающие берёзы, поля и маленькие станции. Она ехала. Ехала туда, где ждало что-то важное, невероятное. Это был её способ убежать, не сходя с места. Её первая, самая чистая медитация.
Другим местом силы был огород. Однажды, копаясь на грядке с морковкой, её маленькая лопатка наткнулась на что-то мягкое и шевелящееся. Девочка аккуратно разгребла землю и ахнула. На свету беспомощно ёрзало маленькое, бархатистое существо с крошечными лапками-лопатами и закрытыми от солнца глазками.
«Крот!» — пронеслось в голове, но это слово показалось ей слишком простым для такого чуда. Она бережно подняла его и побежала к дому.
— Мама! Гляди, какая страшная собачка! — торжествующе крикнула она, протягивая перепачканные землёй ладони с драгоценной ношей.
Мария Романовна, стоявшая у колодца, вздрогнула. Она до сих пор панически боится кротов. И немного — свою дочь, способную на такие неожиданные поступки. Но тогда она лишь улыбнулась, погладила Настю по голове и мягко объяснила, что это не собачка, а подземный житель, и ему нужно вернуться домой.
Это был её первый урок: любовь не всегда бывает красивой и пушистой. Иногда она бархатистая, слепая и пахнет медом.
Она часто рассматривала себя в зеркало. И однажды сделала открытие: когда все смеются, у них видны нижние зубы. А у неё — нет. Эта несправедливость терзала её несколько недель. Настя разработала целую систему: чтобы улыбка была «правильной», нужно было выдвинуть нижнюю челюсть вперёд и оскалить все зубы разом.
Теперь все семейные альбомы пестрят фотографиями, где счастливо улыбающиеся родители запечатлены рядом с дочерью, чьё лицо искажено гримасой, балансирующей между оскалом попавшего в капкан волчонка и ухмылкой довольного маньяка. Она так хотела быть как все, что стала ярчайшим исключением.
Ещё она хотела быть умной. Когда в десять лет её впервые повели на исповедь, добрый батюшка Антон, друг её крёстного, наклонился к ней и спросил:
— Дитя моё, знаешь ли ты, что такое причастие?
Настя вспыхнула от сознания собственной образованности. Конечно, знает! Они это в школе проходили!
— Знаю! — радостно выпалила она. — Причастие — это самостоятельная часть речи, которая обозначает признак предмета по действию и отвечает на вопросы «какой?», «какая?», «какое?». А ещё есть деепричастие, оно обозначает добавочное действие и отвечает на вопросы «что делая?», «что сделав?». И есть причастный оборот, его на письме нужно выделять запятыми!
Батюшка на несколько секунд замер, глядя на неё с выражением мягкого недоумения и какой-то бесконечной жалости. Судя по его лицу, она в тот момент поняла, что быть умной и быть мудрой — это не одно и то же.
Потом был «Дикий ангел». Все девочки в школе сходили по нему с ума, и Настя не была исклюцией. Её пленила не столько история Камилы, сколько песня в исполнении Натальи Орейро. Она казалась гимном свободы, страсти и какой-то невероятной, взрослой тоски.
Не зная испанского, Настя каждый вечер садилась перед телевизором с ручкой и блокнотом и старательно записывала звучащие слова на русский лад. Получались загадочные строки вроде «Камьё долор, карлиберда». Она была уверена, что записывает всё верно, и с чувством собственного достоинства заучивала эти магические заклинания.
Когда она объявила в классе, что может спеть ту самую песню, девочки пришли в неистовый восторг. На больших переменах они строили баррикады из стульев, навешивали на них свои куртки, создавая под партой уютную пещеру, свой тайный клуб. Пока Настя, закрыв глаза, выводила свою «Карлиберду», остальные девочки, взявшись за руки, не подпускали мальчишек.
— Это девчачьи дела! Вам туда нельзя! — строго говорила подруга Аня, и Настя чувствовала себя настоящей звездой, избранной, диким ангелом, поющим свою песню для посвящённых.
Зимой её сердце принадлежало снеговикам. Любым. Она влюблялась в каждого — с морковным носом, ведром на голове и веточками вместо рук. Перед прогулкой начинался настоящий ритуал. Настя надевала своё лучшее бальное платье — розовое, с рюшами и бантами.
— Доченька, на улице мороз, — уговаривала её Мария Романовна, протягивая тёплые рейтузы и шерстяную юбку. — Надень это. Снеговик тебя и такой полюбит.
— Но почему? — упиралась Настя. — Я хочу быть для него красивой!
— Потому что он любит тебя не за платье, а за горячее сердце, — говорила мать, и в её словах была простая, недетская правда.
Девочка с неохотой надевала практичную одежду, но на улице её всё равно охватывал восторг. В семейном альбоме хранится фотография: маленькая Настя, согнув в кокетливом жесте ногу, целует снежную щёку только что слепленного снеговика. На её лице — смесь нежности и торжества. Эх, северный ребёнок… Как же она сейчас понимала ту простую мудрость, которую вкладывала в её сердце мама: настоящая любовь не требует бальных платьев.
Однажды, после особенно жаркой ссоры с младшим братом Димой, Настя пришла к выводу, что жизнь несправедлива и, вероятно, скоро закончится. Нужно было быть готовой. Она села за стол и с глубокомысленным видом принялась писать завещание.
Листок был исписан крупными, неуклюжими буквами:
«Всё моё имущество, а именно: кукла Маша, медведь Потап и набор цветных карандашей, переходит в полное владение кошке Мусе. Моя комната отходит бомжу Саше, который всегда со мной здоровается. А книгу про этикет я оставляю своему брату Диме, чтобы он научился себя вести».
С этим документом величайшей важности она отправилась к тёте — сестре отца, Валентине Сергеевне, которая работала юристом. Та приняла её со всей серьёзностью.
— Тётя Валя, — сказала Настя, протягивая ей листок. — Мне нужно, чтобы вы это… заапостилиловали.
Тётя, женщина с прекрасным чувством юмора, не стала переспрашивать. Она взяла документ, отксерила его и разослала копии всем родственникам, включая обиженного брата. Оригинал же она вставила в красивую рамку и поставила на свой рабочий стол рядом с дипломами. Это было самое важное завещание в её карьере.
В семь лет сердце Насти впервые забилось по-настоящему. Предметом её воздыхания стал мальчик с третьего этажа, Антон. Он был высокий, веснушчатый и умел свистеть. Их балконы располагались один над другим, и это навело девочку на романтическую мысль.
Каждый вечер, ложась спать, она проделывала один и тот же ритуал. Она тщательно, почти балетно, выкладывала свою правую руку поверх одеяла. Ладонь была развёрнута вверх, пальцы изящно расслаблены. Она засыпала с одной надеждой: а вдруг ночью Антон, подобно Тарзану, спустится с третьего этажа на её балкон, проберётся в комнату и наденет ей на палец обручальное кольцо. Нужно было ему помочь. Нужно было сделать так, чтобы кольцо легко налезло.
Она так никому и не призналась в этой тайной надежде. Но иногда, встречая во дворе уже повзрослевшего Антона, она невольно поглядывала на его руки — нет ли там случайно заветного колечка.
Однажды папа, Георгий Максимович, решился на радикальные перемены и побрился налысо. Вечером, зайдя в спальню к родителям, чтобы попросить попить, Настя остолбенела. Рядом с мамой лежал какой-то чужой, страшный, лысый мужик.
Шок был настолько сильным, что она на цыпочках ретировалась в свою комнату, дождалась, когда из-за стены послышатся ровные вздохи спящих, и набрала номер бабушки.
— Бабуль, — прошептала она в трубку, замирая от ужаса. — У нас тут такое творится… Мама спит с каким-то чубым мужиком!
Бабушка, Галина Иннокентьевна, женщина решительная, была у них дома через десять минут, снимая с ноги тапочку уже на лестничной площадке. Разборки были громкими, папа долго ходил в шапке, даже дома, а Настя получила свой первый в жизни серьёзный нагоняй. Но зато она спасла семью! Ну, ей так тогда казалось.
Но среди всех этих ярких, смешных, нелепых воспоминаний было одно, самое главное. Самое тёплое. Золотое.
Зима. Глубокий вечер. За окном трещит тридцатиградусный мороз. Дверь распахивается, и в дом врывается мама, Мария Романовна, с охапкой дров. Она сразу же захлопывает дверь, запирая холод снаружи.
— Фух, какая стужа! — говорит она, отряхивая с валенка снег.
Топится печь. Огонь весело потрескивает за дверцей, отбрасывая на стены причудливые танцующие тени. Они с мамой в толстых шерстяных носках и тёплых пижамах. Они сидят на кухне, пьют чай с малиновым вареньем, и его сладкий аромат смешивается с запахом дыма и хлеба. Они смеются, болтают о чём-то своём, секретничают.
Перед сном мама укладывает её в кровать, заботливо затыкая одеялом все щели, чтобы не просквозило. Потом приносит кошку Муху и устраивает её у Насти в ногах, тёплый, мурчащий комочек.
— Спи, моя радость, — шепчет мама, целуя её в лоб.
— Спокойной ночи, мамуль, — отвечает Настя, уже уплывая в сон.
В этой комнате, в этом доме царила абсолютная, вселенская безопасность. Мир был маленьким, тёплым и понятным. Он помещался в стенах их старого дома и в объятиях матери.
Анастасия открыла глаза. За окном её стильного лофта уже темнело, снег укрывал город плотным одеялом. Она провела рукой по холодному стеклу. Она выросла. У неё была успешная карьера, деньги, красота, независимость. У неё было всё.
И она бы отдала всё, абсолютно всё, за ещё один такой день. За один вечер в шерстяных носках, с чаем у печки, с секретами на ушко и с уверенностью, что завтра будет так же хорошо, как сегодня.
Она так и не нашла свою электричку до конца. Не выучила испанский. Ни один снеговик не растопил её взрослое, заледеневшее сердце. Но где-то там, глубоко внутри, всё ещё жила та самая девочка, которая верила, что любовь спустится к ней, как Тарзан, если просто красиво положить руку на одеяло.
А ведь мама была права. Главное — не бальное платье, а горячее сердце. И, кажется, оно у неё всё ещё было. Оно просто заснуло, как та кошка Муха в ногах, и ждало своего часа, чтобы снова проснуться.