Близнецы родились с готовым миром на двоих. У Артема и Германа была своя вселенная, замкнутая и совершенная, как яйцо. Они придумали свой язык, похожий на птичий щебет, и до пяти лет отказывались говорить с кем-либо еще. Они делили всё: кровать, игрушки, мысли, а однажды в детском саду — скарлатину, причем Герман заболел намеренно, чтобы не разлучаться с братом в изоляторе.
Их главным открытием в семь лет стала «Синхронность». Они могли, не сговариваясь, сказать одно и то же слово, повернуть голову в одну сторону, начать напевать один мотив. Это была их магия, их сверхспособность. Смешная для окружающих, священная для них.
В восемнадцать они поступили в один институт. Артем — на физика, Герман — на лирика, на филфак. Это был их первый, робкий шаг к независимости. Но вечерами они всё так же лежали на общем диване, болтали ногами о стену и заканчивали предложения друг друга.
— Знаешь, как будто мы две частицы в запутанном состоянии, — говорил Артем, глядя в потолок. — Что бы ни случилось с одной, другая мгновенно это чувствует.
—Даже если между ними — целая вселенная, — кивал Герман. Он в этом ничего не понимал, но чувствовал.
Перелом случился в двадцать пять. Герман встретил Лену. Он привел ее домой, и Артем, едва взглянув на нее, понял всё. Она была… отдельной. Цельной. Такой, что рядом с ней их с Гермой мир «Синхронности» показался детской игрой в домик.
Они сидели за столом, ели пиццу. Лена смеялась, рассказывая что-то. И в какой-то момент Артем и Герман, как по команде, потянулись за солонкой. Их пальцы столкнулись в воздухе. И Лена сказала, смеясь: «Ой, какая синхронность! Прямо как в цирке!»
Они оба застыли. И в этот миг их магия лопнула, как мыльный пузырь. Для нее это был цирк.
Герман стал уходить. Сначала физически — к Лене. Потом эмоционально. У них с Артемом больше не было общих вечеров. А однажды Артем, включив телефон, увидел пост Германа: «Наконец-то чувствую себя отдельным человеком. Это так прекрасно — быть просто собой».
Артем прочитал это сообщение, сидя в их пустой квартире. Он положил телефон на стол, подошел к окну и смотрел на город, который больше не был их общим. Потом он взял со стола яблоко, откусил и поперхнулся. Закашлялся. И сквозь кашель он расслышал собственный голос, который просипел, задыхаясь:
— Герман… подавился…
Он сказал это по-старому, по-близнецовому. Не «я подавился», а «Герман подавился». Потому что даже сейчас, в эту самую секунду, где-то в другом конце города, его брат, наверняка, тоже ел яблоко. И тоже поперхнулся.
Кашель стих. Артем стоял, опершись лбом о холодное стекло, и тихо смеялся. Слезы текли по его лицу, но он смеялся. Это была самая идиотская, самая трагичная и самая смешная шутка за всю их жизнь. Их последняя, абсолютная синхронность. Два одиноких человека, подавившиеся одним и тем же яблоком в одно и то же время в разных концах чужого города.
Он вытер лицо. Боль не ушла. Но теперь в ней была и горькая, щемящая нежность. Они всё еще были связаны. Но эта связь больше не была раем. Она была общей болью. И, возможно, это было единственное, что у них осталось. Навсегда.