Я родилась в начале «лихих», когда всё только начинало меняться и шататься. Вроде бы нас, обычную рабочую семью, это не должно было сильно задеть, но ветер перемен всё равно проник в дом.
Папа работал на заводе, а по вечерам делал ювелирку и чеканку. Заказы приносили самые разные люди, и благодарили тоже по-разному: деньгами, редкими импортными вещами и, чаще всего, алкоголем. Тогда я не понимала, насколько это опасный знак. Позже поняла. Но для ребёнка время делится только на «было хорошо» и «было плохо».
Я — девочка садиковского возраста с длиннющей косой. Каждое утро мама усаживала меня перед ламповым «Горизонтом» и приводила в порядок мои спутанные за ночь волосы. Я плакала от боли, а мультики шли своим чередом, будто поддерживали меня. Потом — платье, бант, колготки, теплые вещи, валенки. Я стояла вся закутанная, почти неподвижная, и мы шли в садик.
В одном садике была воспитательница, которую я помню до сих пор. Она умела создать атмосферу доброты: ставила нас в круг, включала музыку, и мы танцевали. Мне всегда хотелось быть рядом с ней. Если не удавалось — я уходила в угол и ждала, пока она сама позовёт. Наверное, мне уже тогда не хватало материнской нежности, и я искала её, где могла.
Часто в садик за мной приходил брат. Однажды он спросил, хочу ли я котёнка. Я закричала от восторга так, что, кажется, нас слышали соседние дворы. За котёнком пришлось лезть на дерево, и я вытянула пушистого малыша, дрожащего от страха. Дома оставалось уговорить маму. У брата не получилось, а у меня — получилось, как обычно, через слёзы. Так появилась наша Катька.
До неё у нас уже были рыбки, хомячки и попугай Кеша. Потом появилась и собака Алиска — дворняга, похожая на таксу. Дом жил своей шумной, честной, настоящей жизнью.
Но были и садики похуже. В одном воспитательница связывала нам ноги нашими же ленточками во время обеда, чтобы мы «не болтали». Она кричала: «Открывайте рот шире!» так, что у меня эта привычка потом долго сохранялась. А однажды в саду завелись вши — и мою косу пришлось отрезать. Мама плакала, а я, наоборот, наконец перестала каждое утро мучиться с расчёской. Это было почти освобождение.
Новый год в детстве был самым настоящим чудом. Я писала письма Деду Морозу, которые папа «отправлял», а потом кто-то стучал в дверь и оставлял подарок от имени волшебника. Я больше всего помню букварь — я очень хотела научиться читать и писать. Хотела стать взрослой. Тогда мне казалось, что взрослая жизнь — это свобода, возможности.
Сейчас я понимаю, что всё оказалось намного сложнее.
Папа… Он был человеком, который умел почти всё. Работал в несколько смен, занимался ремёслами, читал, учился, чинил, строил, рисовал, делал украшения. Но главное — он был добрым. Такой доброты, без защиты, без стен.
У нас был наш маленький ритуал: когда он возвращался с работы, мы подмигивали друг другу три раза и трижды целовались в щёки. Это был наш знак, что всё хорошо.
Мама… родом из деревни. В ней всегда оставалась эта сельская прямота: резкая, быстрая, упрямая. Когда она познакомилась с моим отцом, уже была вдовой и с сыном. Они влюбились внезапно — как это бывает, когда люди встречаются в нужный момент. Пока папа заканчивал смену в доме отдыха, мама уже ехала к нему домой, с вещами, ребёнком и телевизором «Горизонт». Родственники были в шоке, но мама всегда умела действовать решительно.
Она работала на разных должностях, где от людей часто приходили «подарки». И там, как и везде тогда, алкоголь был обыденной валютой благодарности.
Мы жили в пристройке к родовому дому.
Деда я не застала — знала только, что был машинистом и любил выглядеть «с иголочки».
Бабушка была крепкая, трудолюбивая, очень выносливая. Работала, растила детей, держала дом. Двое из её детей умерли в младенчестве, во время войны. Она избегала разговоров об этом, но я знала, что она всю жизнь молилась именно за них. И что жизнь у неё была нелёгкой — дед, говорят, пытался прервать её беременности, сталкивая её с поезда.
Но она держалась. Даже после шестидесяти лазила по грушевым деревьям, собирала плоды, наполняла ими большую ванночку во дворе. Я до сих пор помню запах тех груш — запах моего детства.
Дядя, папин младший брат, не работал и жил за счёт матери. Для нас, детей, он был почти волшебником — «вызывал» мультики. Потом я выяснила, что он просто знал, когда их показывают.
Крёстная — тётя — кормила меня блинчиками через форточку, пока я сидела на сундуке под её окном. Это казалось чем-то волшебным, домашним.
Её дочь К. была светлой, доброй, живой — поколения отличались, и она была чем-то новым, ярким.
А внучка, Ф., была на год старше меня. Она — огромная и важная часть моего детства. Сейчас её нет.
Её забрал вирус.
Иногда я думаю: как так? Почему я есть, а её — нет? Будто кто-то оборвал ниточку, не спросив, не объяснив.
Так и прошло моё детство: боль и радость вперемешку, тихие семейные ритуалы, запах холодных зимних утр, мамины окрики, папина доброта, размотанные нитки судьбы. Тогда всё казалось простым — чёрным или белым. А теперь понимаю: не было там простоты.
Память — как старый чемодан: открываешь, а внутри вещи, о которых ты давно забыл, но которые всё ещё пахнут твоей жизнью.
И иногда мне кажется, что я всё ещё чего-то не знаю. Что-то осталось за закрытой дверью родового дома.
И однажды, когда я в мыслях вернусь туда, мне придётся посмотреть в глаза тому, что всё это время ждало меня в темноте.
