Представьте себе Александра Сергеевича Пушкина, «наше всё», стоящим на берегу Финского залива и смотрящим вдаль, за горизонт. Он, чьи стихи обещали душе неведомые впечатления, кто мысленно бродил по улицам Парижа и площадям Рима, на протяжении всей своей зрелой жизни был словно птица в изысканной, но прочной клетке.
Пушкин вошел в историю как «великий невыездной» — поэт, так и не ступивший на землю вожделенной заграницы, если не считать его знаменитой поездки в Эрзурум, да и то в обозе русской армии, что, как он сам с иронией отмечал, не означало настоящей свободы заграничных странствий.
В то время как его современник Николай Гоголь с удовольствием колесил по Европе и подолгу жил в Риме, Пушкин оставался в пределах империи. Почему же это происходило? История его заточения началась гораздо раньше, чем принято думать, и тянулась она через два царствования.
Еще при императоре Александре I, в ту пору, когда молодой выпускник Лицея, определенный на службу в Коллегию иностранных дел, подписывал в июне 1817 года присягу о неразглашении тайн и обещал не водить знакомств с иностранными послами, над ним уже сгущались тучи. Тот самый чин коллежского секретаря, казалось бы, открывал дорогу в мир дипломатических поездок, но для Пушкина она оказалась закрыта. Александр I, напуганный вольнодумными стихами и дерзким поведением поэта, видел в нем смутьяна.
Вместо Парижа или Рима Пушкина ожидала южная ссылка, а затем и Михайловское, ставшее самой западной точкой его добровольно-принудительных странствий. Его друзья-аристократы, бывавшие в Европе, порой подтрунивали над ним: мол, побывал бы ты, брат Пушкин, хоть в том же Любеке, прежде чем судить о европейских пороках.
С приходом к власти Николая I что-то изменилось, но к лучшему лишь отчасти. Царь, лично принявший поэта после ссылки, даровал ему прощение, но и взял его в ежовые рукавицы своего покровительства. Он вернул Пушкина на службу, но поездка за границу для чиновника Министерства иностранных дел без официальной командировки была немыслима.
Из письма Пушкина Бенкендорфу 7 января 1827 г.: «Так как я еще не женат и не связан службой, я желал бы отправиться в путешествие во Францию или Италию. Однако, если это будет мне не дозволено, я просил бы разрешить посетить Китай».
Такой командировки Пушкину так и не предоставили, несмотря на все его просьбы. Он мог, наверное, махнуть на всё рукой, уволиться и уехать самовольно, но это означало бы потерю положения, жалованья и страшную опалу, на которую он, обремененный семьей и долгами, пойти не мог. Да и Европа после его патриотических стихов вроде «Клеветникам России» встречала бы его уже без былого восторга.
А переживал ли он из-за этого? Еще как! Для человека его круга и образования поездка в Европу была не просто туризмом, а сакральным приобщением к истокам культуры, необходимым глотком свободы и свежего воздуха. Его творческие планы, например, работа над историей Петра I, требовали изучения иностранных архивов. Невозможность вырваться за кордон была для него не просто обидной бюрократической формальностью, а глубокой личной драмой, постоянным напоминанием о его поднадзорном положении.
Он был звездой первой величины в литературном небе России, но при этом чувствовал себя узником, чье передвижение строго ограничено границами Родины.
И он искал выход, находя его в бесконечных путешествиях по необъятным просторам России. Пушкин исколесил тысячи верст, побывав в Крыму, на Кавказе, в степях Оренбуржья, в Одессе. Он посещал земли, ныне принадлежащие независимым Грузии, Молдове, Казахстану, но тогда бывшие частью той же империи. Его манила экзотика Юга, суровая красота Урала, но взгляд его неизменно возвращался к западному горизонту. Эта любовь к отечественным пейзажам, при всей ее искренности, была окрашена горечью неосуществленной мечты.
Так великий поэт, певец свободы, всю жизнь просидевший «в глуши, во мраке заточения», так из нее и не вырвался, оставшись в вечности самым гениальным и самым знаменитым невыездным русским туристом.