— Ну чего ты замерла? Проходи, не на вокзале. Чайник вон остыл уже, пока тебя дождешься с твоих суток.
Ольга стояла в дверях, не расстегивая мокрый плащ. С зонта, сломанная спица которого торчала в сторону, как перебитое крыло вороны, на ламинат натекла грязная лужица. В прихожей пахло не домом. Пахло валерьянкой, старой пудрой «Красная Москва» и чем-то кислым — то ли вчерашними щами, то ли страхом.
Галина Петровна сидела на банкетке, расставив ноги в растоптанных тапочках, и держала на коленях Ольгин же пластиковый контейнер для круп. Только внутри была не гречка. Там лежали пачки купюр, перетянутые аптечными резинками.
— Это что? — голос у Ольги сел. Сказывались двенадцать часов в реанимации, где сегодня не спасли парня после ДТП. В горле першило, хотелось пить и курить, хотя она бросила пять лет назад.
— Деньги, Оля. Деньги, — свекровь щелкнула крышкой, закрывая контейнер. — Гена просил собрать. Ему сейчас нужнее. Ты баба сильная, заработаешь еще, у тебя ставки, ночные, вредность... А у него ситуация. Форс-мажор.
Ольга шагнула вперед, наступая грязным сапогом на чистый коврик.
— Какой форс-мажор? Где Гена? Почему он не на работе? И поставьте на место. Это на ипотеку за студию для Иры.
Галина Петровна тяжело, со скрипом суставов, поднялась. Она была маленькая, но тяжелая, как чугунная гиря.
— Нету никакой студии больше. И Ира твоя перебьется, молодая еще, пусть жених обеспечивает. А Гена... — она отвела глаза в сторону вешалки, поправила там чей-то шарф. — Гена уехал. В санаторий. Нервы лечить. Довела ты мужика своим "дай-дай", вот он и сорвался.
— В какой санаторий? — Ольга почувствовала, как в висках начинает стучать. Ритмично, больно. Тук. Тук. Тук. — Галина Петровна, не злите меня. Я только что смену сдала, у меня руки хлоркой воняют, я злая как собака. Где мой муж и где наши деньги?
Свекровь вдруг поджала губы, лицо её собралось в печеное яблоко, и она выпалила, брызгая слюной:
— У женщины он! У любимой! Поняла? Не у такой сухарины, как ты, а у нормальной, живой! Она его жалеет, она ему борщи варит, а не полуфабрикаты из «Магнита» таскает!
Ольга моргнула. Раз, другой. Информация доходила туго, как через вату. Гена. Её Гена, у которого радикулит и гастрит, который не может сам найти носки в ящике. У женщины.
— У какой женщины? — спросила она тихо. — Ему пятьдесят два года. У него простатит хронический.
— А вот ты бы лечила лучше, не было бы простатита! — взвизгнула свекровь, прижимая контейнер к необъятной груди. — Ты же медик! Сама запустила мужика, а теперь удивляешься? Та, другая, она заботливая. Молодая. Ей тридцать всего. Она ему, может, наследника родит, а не то что ты...
Ольга молча протянула руку и дернула контейнер на себя. Галина Петровна вцепилась мертвой хваткой. Пластик хрустнул.
— Отдай, — сказала Ольга. Не крикнула. Просто выдохнула это слово вместе с усталостью.
— Не дам! Ему на первое время надо! Снять квартиру, обустроиться! Ты что, хочешь, чтобы он на улице жил? Он же твой муж! Двадцать пять лет прожили!
— Вот именно. Двадцать пять лет. Отдайте деньги, или я полицию вызову. Скажу, что вы меня обокрали.
Свекровь разжала пальцы так резко, что Ольга качнулась назад, ударившись локтем о дверной косяк. Боль прострелила руку до мизинца, но она даже не поморщилась. Привыкла.
— Подавись! — Галина Петровна плюнула на пол. Прямо на ламинат. — Жадная. Вся в мать свою покойную. Та тоже копейки считала. А Гена все равно ушел. И правильно сделал.
Ольга прошла на кухню, не разуваясь. Поставила контейнер на стол. Открыла. Пересчитала пачки. Не хватало. Тысяч двести не хватало.
— Где остальное? — крикнула она в коридор.
— На такси взяла! И на лекарства Гене! У него давление скакнуло из-за тебя! — донеслось от двери, потом хлопнул замок.
Ольга осталась одна.
В квартире было тихо, только холодильник утробно гудел, как старый трактор. Она опустилась на стул. Ноги гудели. Спина, привыкшая таскать тяжелых пациентов, сейчас казалась каменной.
Она посмотрела на свои руки. Короткие ногти, сухая кожа, въевшийся запах антисептика. Этими руками она вчера вытаскивала с того света алкоголика с панкреонекрозом. Этими руками гладила Гене рубашки. Этими руками мыла свекрови полы, когда ту прихватило спиной.
— Загулял, значит, — сказала она вслух. Голос прозвучал чужой, скрипучий.
Она встала, подошла к окну. На улице ноябрь месил грязь. Четыре часа дня, а уже темно, как в подвале. Фонарь мигал, выхватывая из мокрой мглы кусок детской площадке и переполненную мусорку.
Ольга достала телефон. Набрала номер мужа.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Конечно. Санаторий.
Она пошла в спальню. Шкаф был открыт нараспашку. Не было его зимней куртки, "парадного" костюма, который покупали на свадьбу племянницы, и... она проверила нижний ящик. Не было коробки с его лекарствами. Омез, таблетки от давления, мази для спины.
Собрался основательно. Значит, не спонтанно. Значит, готовился.
Ольга села на кровать, где еще утром он спал, отвернувшись к стене. Постельное белье было несвежим, пахло его потом.
Ей не хотелось плакать. Ей хотелось помыться. Смыть с себя этот день, этот разговор, этот запах «Красной Москвы».
Она пошла в ванную, включила воду. Горячей не было. Из крана текла ржавая, ледяная струя.
— Твою ж мать, — сказала Ольга и швырнула полотенце в зеркало.
Неделя прошла в каком-то вязком тумане. Ольга жила на автопилоте: работа — дом — работа.
На работе было проще. Там все понятно: вот больной, вот лист назначений, вот вена, в которую надо попасть. Там она была Ольгой Николаевной, старшей медсестрой, которую боялись интерны и уважали врачи.
— Николаевна, ты чего такая зеленая? — спросил анестезиолог Витя, жуя бутерброд в ординаторской. — Муж кровь пьет?
Ольга только махнула рукой, наливая себе остывший чай. Чай был мерзкий, с пленкой сверху, но идти за свежим не было сил.
— Ушел муж, Вить. К молодой.
Витя поперхнулся колбасой.
— Да ладно? Генка-то твой? Куда ему, у него же одышка, если он на второй этаж поднимается.
— Говорят, любовь творит чудеса, — криво усмехнулась Ольга. — Реабилитировался, видимо.
Дома было хуже. Дома тишина давила на уши. Дочь Ира звонила из своего института, щебетала про сессию и какого-то Максима. Ольга не стала ей ничего говорить. Зачем? Пусть сдает экзамены.
Гена не объявлялся. Телефон молчал.
Зато объявилась Галина Петровна.
Она пришла в среду вечером, когда Ольга, только вернувшись со смены, пыталась запихнуть в себя макароны.
Звонок в дверь был длинным, настойчивым.
Ольга открыла. Свекровь стояла на пороге с сумкой на колесиках. Вид у неё был воинственный.
— Пусти, — буркнула она, протискиваясь мимо Ольги. — Я за ингалятором. Гена забыл. Кашляет, бедный.
— Пусть купит, — Ольга прислонилась к стене, скрестив руки на груди. — У него там двести тысяч было. Хватит на аптеку.
— Деньги — это на жилье! — возмутилась Галина Петровна, проходя в комнату и начиная рыться в комоде. — А ты могла бы и передать. Или сама привезти. Знаешь же, что ему этот, который с компрессором, нужен.
Ольга смотрела на спину свекрови, обтянутую вязаной кофтой, и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость.
— Галина Петровна, вы в своем уме? Я должна везти ингалятор мужу, который бросил меня ради другой бабы? К этой бабе домой?
Свекровь разогнулась, держа в руках коробку с ингалятором. Повернулась. Лицо у неё было красное, торжествующее.
— А что такого? Ты же медсестра! — она произнесла это так, будто припечатала диагнозом. — Терпи, что муж загулял! Должна понимать! Это физиология! У мужчины кризис возраста, ему подтверждение нужно, что он еще ого-го! А ты? Ты же на работе насмотрелась всякого. Тебе эти тела голые — тьфу, рутина. Должна понимать разницу между любовью и... потребностью тела.
Ольга почувствовала, как у неё дергается веко.
— Потребностью тела? — переспросила она тихо. — То есть, когда я ему утки выносила после операции на грыже — это была любовь. А когда он с молодухой кувыркается на наши деньги — это потребность?
— Не смей так говорить! — визгнула свекровь. — Ты черствая! Ты профессионально деформированная! Тебе человека не жалко! Он страдает, может быть! Он мечется! А ты... Ты должна быть мудрее. Перебесится и вернется. А ты обязана принять и вылечить. Ты клятву Гиппократа давала!
— Я давала клятву помогать больным, а не кобелям, — отчеканила Ольга. — Вон.
— Что?
— Вон из моей квартиры. И ингалятор положите. Это я покупала. Своей «деформированной» зарплатой.
— Да я... Да он... — Галина Петровна задыхалась от возмущения. — Я всем расскажу, какая ты! Сына родного матери лишаешь помощи!
— Ингалятор, — Ольга протянула руку.
Свекровь швырнула коробку на пол. Пластик жалобно треснул.
— Будь ты проклята, — прошипела она и, громыхая сумкой, выкатилась в подъезд.
Ольга закрыла дверь на два замка. Потом на цепочку. Споткнулась о коробку. Подняла. Крышка треснула, но сам прибор вроде цел.
Она села на пол в прихожей, прислонившись спиной к двери.
Из кухни тянуло горелым. Макароны. Она забыла выключить газ.
— Ну и хрен с ними, — сказала Ольга в пустоту.
Ноябрь перевалил за середину. Город накрыло ледяным дождем. Деревья стояли в стеклянной корке, провода провисали. В травмпунктах был аншлаг — народ падал, ломал руки, ноги, шейки бедра.
В отделении Ольги тоже было неспокойно. Поступил тяжелый, "криминал" — ножевое. Потом бабушка с отеком легких. Ольга крутилась как белка в колесе, ставила катетеры, меняла системы, ругалась с санитарками, которые опять забыли прокварцевать палату.
Она почти не вспоминала о Гене. Точнее, запрещала себе. Только иногда, когда видела на каталке мужчину похожего возраста, внутри что-то екало. Не любовь. Привычка. Страх — а вдруг он?
И каждый раз — облегчение: нет, чужой.
На смену заступила Ленка, молодая медсестра, вся в ресницах и с губами-уточками.
— Оль Николаевна, там в приемном скандал какой-то, — сообщила она, поправляя халат, который был короче приличий. — Баба какая-то орет, требует главврача. Говорит, мужа убили врачи-убийцы.
— Кого убили? — устало спросила Ольга, заполняя журнал.
— Да никого. Привезли мужика с инфарктом, вроде. А баба его истерит. Идите гляньте, вы же умеете их затыкать.
Ольга вздохнула, сунула ручку в карман и пошла в приемное.
В коридоре действительно было шумно. Молодая женщина в дорогой, но аляповатой шубе (искусственный мех под леопарда) бегала от кушетки к посту регистрации, размахивая айфоном.
— Я вас всех засужу! Вы почему ему ничего не колете?! У него сердце! Он мне машину обещал купить, а сам... — она осеклась, увидев Ольгу.
Ольга замерла.
На кушетке лежал Гена.
Он был бледный, какой-то серый, губы синие. Рубашка расстегнута, на груди — присоски от ЭКГ. Он дышал тяжело, с хрипом.
А рядом, вцепившись в его руку наманикюренными когтями, стояла та самая "молодая и живая".
— Что с ним? — спросила Ольга дежурного врача, Павла Андреевича, игнорируя девицу.
Павел Андреевич поднял глаза поверх очков.
— О, Николаевна. Твой, что ли? Знакомое лицо. Обширный инфаркт. Кардиогенный шок под вопросом. В реанимацию поднимаем сейчас.
Девица в леопарде вдруг перестала орать и уставилась на Ольгу.
— Вы кто? — спросила она визгливо. — Почему "твой"? Гена мой!
Ольга медленно перевела взгляд на неё. Девочка совсем. Губы надутые, ресницы до бровей, в глазах — паника пополам с глупостью.
— Я — медсестра, — сказала Ольга сухо. — Которая будет сейчас спасать этого... пациента.
В этот момент двери приемного распахнулись, и влетела Галина Петровна. Мокрая, красная, шапка набекрень.
Она увидела сына на каталке, увидела "леопардовую" девицу, а потом увидела Ольгу.
И лицо её просветлело.
— Оля! Оленька! — заголосила она, бросаясь к невестке и хватая её за халат грязными руками. — Слава богу ты здесь! Ты же не дашь ему умереть, правда? Ты же профессионал! Ты же знаешь, какие лекарства лучше!
Она повернулась к девице:
— А ты пошла вон отсюда, шалава! Довела мужика своими запросами! В сауну его потащила с давлением!
— Сама ты шалава, старая! — огрызнулась "леопардовая". — Он сам хотел! Сказал, что молод душой!
Гена на каталке застонал. Глаза его приоткрылись. Мутные, плавающие. Он увидел мать, увидел любовницу, а потом его взгляд сфокусировался на Ольге.
— Оль... — прохрипел он. — Оля... больно...
— Терпи, — сказала Ольга. — Сейчас обезболят.
— Оля, прости... — он попытался поднять руку.
— Так! — рявкнул Павел Андреевич. — Развели тут Санта-Барбару! В реанимацию, быстро! Родственники — в коридоре ждать!
Санитары покатили каталку. Галина Петровна вцепилась в край простыни и семенила рядом, продолжая причитать:
— Оля, ты же проследишь? Ты же ему капельницу лучшую поставишь? Ты же договоришься с врачами? Ты обязана! Ты жена, хоть и бывшая... то есть не бывшая, штамп-то есть! Ты не имеешь права бросить!
Ольга шла рядом с каталкой, механически поправляя свисающую трубку системы. В голове было пусто. Звенящая пустота.
Она смотрела на серое лицо мужа, который еще месяц назад был её родным человеком, а сейчас казался чужим, жалким стариком, который решил поиграть в любовь и проиграл свое сердце.
Они закатили каталку в лифт. Двери начали закрываться, отрезая вопли "леопардовой" и причитания свекрови.
В лифте стало тихо. Только тяжелое дыхание Гены и гул мотора.
— Оля... — снова позвал он. Изо рта пахло коньяком и рвотой. — Я дурак, Оль... Не дай мне сдохнуть...
Ольга смотрела на цифры этажей, бегущие на табло. 1... 2... 3...
Внутри неё не было ни жалости, ни злорадства. Только холодный профессиональный расчет.
Инфаркт. Передняя стенка, судя по ЭКГ. Шансы 50 на 50.
— Дыши, Гена, — сказала она ровно. — Просто дыши.
Лифт дзынькнул и остановился на пятом. Двери открылись прямо в реанимационный блок.
И тут телефон в кармане Ольги завибрировал. Она машинально достала его. Сообщение. От банка.
Кредитный лимит исчерпан».
Ольга застыла, глядя на экран. Он купил ей айфон. С её кредитки, которая была привязана к его телефону "на всякий случай". Кредитки, которую она забыла заблокировать.
Она перевела взгляд на Гену. Тот закрыл глаза, по щеке текла слеза.
— Прости... — шепнул он.
Сзади, из коридора, куда уже прорвалась Галина Петровна, донесся вопль:
— Оля! Ты же медсестра! Сделай что-нибудь! Ты должна!
Ольга сунула телефон в карман. Пальцы сжались в кулак так, что ногти вонзились в ладонь.
Она посмотрела на Павла Андреевича.
— Паш, — сказала она вдруг очень четко, хотя голос дрожал. — Забирай. Я не пойду.
— Ты чего, Николаевна? — удивился врач. — Ты же лучшая на венах.
— Я не пойду, — повторила она. — У меня... конфликт интересов. Я сейчас могу перепутать ампулы. Случайно.
Она развернулась и пошла прочь от каталки, прочь от реанимации, навстречу бегущей по коридору свекрови.
— Куда?! — взвизгнула Галина Петровна, преграждая ей путь. — Ты куда пошла? Там муж умирает!
— Там пациент, — отрезала Ольга. — Им занимаются врачи. А я...
Она остановилась, глядя прямо в безумные глаза свекрови.
— А я, Галина Петровна, слишком хорошо понимаю разницу между любовью и физиологией. Вот пусть его физиологию теперь и лечат. А я — увольняюсь. Прямо сейчас.
Она дернула плечом, сбрасывая руку свекрови, и шагнула к лестнице. Вниз. В темноту. Подальше от запаха хлорки, который вдруг стал невыносимым.
****
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.