«И мы чисто по-русски узнаем, кто есть who».
– Город какой-то, – пробормотал юнга.
Он отложил в сторону подзорную трубу, взял бортовой журнал и заскрипел авторучкой.
– Жаль, третьего лица нет, – вздохнул он. – Может, я все-таки в Эверноут?
Я проснулся и бровями сдвинул с лица фуражку, которой закрывался от солнца.
– Писать от руки легко и приятно, когда почерк красивый, – заметил я назидательно. – У третьего лица вон какой почерк – любо-дорого. Научись также, и будет тебе труд в радость.
Юнга заворчал, заворочался, взял подзорную трубу и ушел на другой край плота – смотреть на край земли.
– Рука и ручка – что круг и кружка, – заговорил он краями.
Он последнее время часто говорил краями.
– Края к центру ближе, чем друг к другу, – ответил и я краями.
Между тем остров приближался, волны несли наш плот на своих покатых спинах, а мы с юнгой восседали на нем как какие-нибудь короли. Я и вовсе восседал лежа, закинув руки за голову. Погода восседала прекрасная, по голубому, в вате облаков, небу скользили острокрылые чайки, далеко вверху полз серебряной мушкой самолет.
Скоро город на острове можно было рассмотреть и без подзорной трубы – дома тесно стояли на берегу, наползали друг на друга, жались плечами. Дома все были как на подбор маленькие, в один – редко два – этажа. Видно было, что за ними стоят также тесно другие – множество – горбились то тут, то там крыши, торчали трубы, из них шел дымок, кое-где попадались антенны и флюгеры, был даже один похожий на иглу шпилёк – вдалеке.
– Странные дела, капитан, – протянул юнга, щурясь в трубу. – Дома есть, а улиц нет – стена к стене.
Я поднялся, посмотрел на остров из-под ладони и согласился.
Волны понесли быстрее, юнга приготовил шест, трап, канат и якорь.
Домики толпились у самой воды – между ними и прибоем оставалась стандартная в таких ситуациях полоска песка шириной в полтора метра – и как будто встречали нас.
– Капитан, нас встречают! – воскликнул юнга и потянулся за журналом.
Но он имел в виду не домики. Остров приблизился, и я разглядел из-под ладони, что по песку прыгает на задних лапах, вскидывая вверх передние и пританцовывая, собачонка.
– Скалится, капитан. – предупредил юнга. – На рожон лезет.
Я сложил ладони рупором и скомандовал:
– Прекратить лезть на рожон!
Но собачонка продолжала скалиться и даже пару раз тявкнула.
Я поправил китель, расправил плечи, пригладил усы и раскатал рукава. Юнга ткнул шестом в воду, плот описал небольшую в меру изящную дугу и уткнулся в песок.
Едва мы сошли, собачонка запрыгала вокруг нас, стала скрестись передними лапами в колени, замельтешила хвостом и несколько раз попыталась лизнуть юнге руку.
Собачонка была лохматая, пепельно-серого цвета, с пышными усами и густой, закрывающей глаза челкой. Из-под усов желтели оскаленные, плотно стиснутые зубы.
– Чего же она скалится? – спросил юнга недоверчиво. – Куснет еще.
Я потрепал собачонку по лохматой макушке, почесал за ухом.
– Может, конечно, и куснуть, – согласился я. – Но пока не кусает.
Я огляделся. В обе стороны уходили прижатые друг к другу домики, многие стояли к нам спиной – без дверей.
– Вижу крыльцо! – крикнул юнга и пошел по берегу, загребая песок.
Собачонка запрыгала следом.
Крыльцо представляло из себя красивую дверь с глазком и звонком под крошечным козыречком, темнеющую в кирпичной стене в метре над землей. Вместо ступенек перед дверью стоял врытый в песок пень.
Юнга запрыгнул на пень и позвонил в звонок.
Спустя какое-то в меру продолжительное время мы услышали шаги, потом щелкнул замок, ручка дернулась вниз, дверь приоткрылась, и из-за нее выглянул обитатель домика – и я как-то сразу понял, что его зовут Максимом.
Максим удивленно – но, впрочем, не слишком – оглядел нас с юнгой и остановил свой взгляд на собачонке. Лицо его расплылось в улыбке.
– Бе-еля! – протянул он. – Вот ты где.
Он причмокнул губами, собачонка запрыгнула на пень, а с пня – за порог.
Максим распахнул дверь во всю ширину.
– Заходите? – спросил он.
Юнга шагнул внутрь, я ступил на чуть покачивающийся пень и последовал за ним.
Мы оказались в небольшой комнате, в которой, по всей видимости, шел ремонт – пол и стены были голые, один угол занимала щербатая от цементных брызг бетономешалка, во второй была свалена куча полиэтилена – я вспомнил Остров благородного труда – в третьем стоял зачем-то ослепительно сияющий прожектор.
В комнате пахло пылью и шпаклевкой.
– Вы извините, у нас тут стройка... – пробормотал Максим, оглядывая комнату, и взъерошил волосы.
Он вдруг спохватился, сорвал с руки перчатку в пупырышках – я снова вспомнил Остров благородного труда – и представился:
– Максим.
Мы обменялись рукопожатиями.
– Что это за остров? – спросил юнга, вытаскивая из-за пазухи бортовой журнал.
– Это?.. – Максим посмотрел на нас удивленно, поскреб небритую шею. – А-а-а... Так вы это, острова открываете?
Я кивнул. Максим просиял.
– Острова открывать – дело нужное, – закивал он. – Если их не открывать, то какой же это открытый океан?
Он вдруг замолчал и поднял вверх указательный палец.
– Во-от, – протянул он.
Он пошарил в кармане халата – я в третий раз вспомнил Остров благородного труда – и вынул из него блокнотик.
Ручку ему дал юнга – из-за уха.
Максим пристроил блокнотик на бетономешалку и что-то записал. Потом вырвал листок, аккуратно сложил и поместил в небольшую капсулу – тут только я заметил, что по периметру комнаты изгибается и уходит в стену прозрачная пластиковая труба.
– Что это, капитан? – спросил шепотом юнга.
– Пневмопочта, – ответил я восторженно. – Как в Сбербанке.
Максим нажал на кнопку, раздался гул, капсула с листком сорвалась с места и умчалась по трубе.
Из-за бетономешалки выпрыгнула собачонка – я успел о ней забыть – и заскакала по комнате.
– Что это она у вас скалится? – спросил юнга недоверчиво.
– О, это она не скалится! – воскликнул Максим. – Это она улыбается!
Он смущенно опустил глаза.
– Я сам ее научил.
Собачка заскребла передними лапами в дверь – но не в ту, в которую мы вошли, а в другую, в той стене, за которой исчезла капсула с листком.
– Беля! – крикнул Максим. – Ты что творишь? Дверь поцарапаешь!
Он угрожающе подался вперед, но дверь распахнулась, и собачонка отпрыгнула в сторону.
В комнату вошел еще один Максим – он выглядел точно так же, как и первый, но вместо рабочего халата на нем была рубашка в мелкую красно-белую клетку, и шея у него была гладко выбрита.
В одной руке он держал компас, в другой – общую тетрадь, раскрытую на середине.
Из-за уха у него выглядывал в меру заточенный карандаш.
Он коротко посмотрел на нас и внимательно оглядел комнату. Потом долго листал тетрадь, крутил ее так и сяк, а потом вздохнул и что-то отметил карандашом.
– Заблудился, – сообщил он Максиму в халате. – Опять.
Максим в халате пожал плечами.
В трубе загудело, и в комнату влетела капсула – но уже пустая, без листка – застыла на прежнем месте.
Максим с компасом пересек комнату, распахнул входную дверь, не отрывая взгляда от тетради, шагнул через порог, взмахнул руками и исчез.
– Почему не сказали про пень?! – крикнул он откуда-то снизу.
Максим в халате всплеснул руками, засуетился, побежал помогать.
– Ничего, – успокоил его Максим с компасом, показываясь в проеме.
В проем дышал прохладный соленый ветерок, слышно было, как шумит прибой.
– И убирать его не надо, пусть остается, – сказал Максим с компасом, рисуя в тетради. – Не перепутаем зато.
Он поднял глаза на нас.
– Иногда и пень, – довольно сказал он, – ступень.
Он перелистал тетрадь до последней страницы, проскрипел по ней карандашом, дернул – и спустя минуту капсула снова исчезла в стене.
– Видал, какой почерк, – шепнул я юнге. – Каллиграфия.
Максим с компасом расслышал и благодарно кивнул.
– Каллиграфия и есть! У нас тут курсы! – Он оглядел нас с головы до ног, спрятал компас в карман и протянул руку. – Максим!
Мы бережно пожали его руку – руку каллиграфа, тонкий инструмент – и представились.
– Острова открываете? – Обрадовался он. – Карты, небось, рисуете!
– Рисуем, – подтвердил юнга.
Максим-с-компасом хлопнул его по плечу.
– Так коллеги же!
Юнга посмотрел вопросительно-восклицательно.
– Картографы они, – пояснил Максим-в-халате, размешивая в тазу белила.
Максим-картограф кивнул, раскрыл тетрадь и показал нам.
В тетради на каждой странице пестрело по такой сложной, детальной и непонятной карте, что у меня зарябило в глазах. Юнга взялся за сердце и, тяжело дыша, прислонился к стене.
– Осторожно, испачкаетесь! – предостерег Максим-в-халате.
– Что это за город? – спросил я, пытаясь сквозь рябь разглядеть карту и тыкая в нее пальцем.
– Какой же это город? – удивился Максим-картограф. – Это пристройки!
И чтобы не утомлять читателя пересказом диалога, призванного ввести нас с юнгой в курс дела, передам его суть кратко, своими словами. То, что мы издали приняли за город, является сложной системой пристроек. Кто и когда возвел первую, обитатели острова не помнят, но по преданию возводилась она у небольшого, в три, однако, комнаты, домика. Впоследствии пристроек стало так много, что домик среди них совсем затерялся – и многие даже стали сомневаться в том, что он вообще когда-нибудь существовал.
– Про барабаны скажите, – попросил Максм-картограф, – своими-то словами.
По преданию в домике стояла купленная у кого-то за пять тысяч рублей барабанная установка.
Максим-картограф придал своему лицу таинственное выражение.
– Иногда, ночами... – проговорил он с придыханием. – Мы слышим...
– Как кто-то играет на барабанах, – закончил Максим-в-халате, размазывая белила по стенам. – Обязательно об этом скажите.
Порой, ночью Максимы – те из них, кто не спит – слышат не очень умелую, но достаточно громкую игру на барабанах. Тогда все срываются со своих мест и рыщут по пристройкам, ориентируясь на звук – но домик обнаружить никому еще не удалось.
– Но мы близко! – заявил Максим-картограф. – Мы свое дело знаем!
Картографы заняты составлением карты острова – что осложняется постоянным увеличением количества пристроек, некоторые из которых со временем становятся двухэтажными.
– А зачем вы их строите? – спросил юнга, отряхивая тельняшку от побелки.
Максимы посмотрели на него так, как смотрят в приличном обществе на хорошего, но несколько наивного человека, по наивности своей сказавшего глупость.
– Мне идти надо, – сказал Максим-картограф – Но если хотите, давайте со мной – проведу по острову.
– Иди, – подтолкнул я юнгу в белый бок. – Разделимся – и больше увидим. А я как-нибудь сам.
Максимы замахали руками.
– Заблудитесь!
И юнга взмахнул рукой.
– Заблудитесь!
– А мы вам сейчас... – пробормотал Максим-картограф, – Бездельника какого-нибудь найдем. Обязательно два-три поблизости болтаются.
Он подошел к двери, прислушался, посмотрел в замочную скважину.
– Смотрите, – зашептал он, подзывая нас. – Говорил же.
Я шагнул к нему.
По просторной пристройке, похожей на офисное помещение, из которого вывезли всю мебель – только у дальней стены, под окном, чернел покосившийся металлический стул – расхаживал, сунув руки в карманы, еще один Максим – бородатый, взъерошенный, в бежевых брюках и растянутой футболке. Он мерил пристройку шагами, и по всей видимости, развлекал себя тем, что задерживал дыхание на время – он шумно втягивал воздух носом, надувал бородатые щеки и ходил так, пока не начинал краснеть. Тогда он жмурился, хмурился, садился на стул и приковывал взгляд к наддверным часам, по которым неспеша ползла секундная стрелка. Максим багровел, показывал часам кулак, зажимал рот ладонью, но потом хрипло выдыхал – отчего на окне шевелились жалюзи – сидел какое-то время, пытаясь отдышаться, а потом вставал и начинал все сначала.
– Какой же это бездельник? – спросил я шепотом. – Коли он так занят?
Максим-картограф досадливо щелкнул языком и толкнул дверь. Максим-бездельник, сидящий на стуле с лицом цвета зрелой свеклы, отковал взгляд от часов, посмотрел на нас и медленно, тоненько, выдохнул, стараясь придать свекольному лицу беззаботное выражение.
– При... вет, – прохрипел он, выпустив весь воздух и побледнев до нормального состояния.
– Привет-привет, – раздраженно ответил Максим-картограф. – Чем бездельничать, проведи-ка вот этого джентльмена по нашему острову.
Максим-бездельник виновато потупил глаза и поскреб носком ботинка линолеум. Потом он медленно встал и пожал наши с юнгой руки.
– Максим, – представился он. – Проведу, конечно, чего ж.
Максим-картограф строго кивнул и позвал нас к двери, но Максим-бездельник, которого я далее из уважения – и по его просьбе – буду звать моим проводником, воспротивился.
– Чего табуном ходить? – спросил он. – Разделяться так разделяться.
Он взялся за шнур, болтающийся у окна, и стал перебирать по нему пальцами. Жалюзи отъехали в сторону и за широким евроокном – с тонким, тем не менее, налетом азиатщины, который может заметить только опытный путешественник – обнаружилась следующая пристройка, совершенно пустая, с голыми стенами, голым полом и голым потолком.
Под потолком висела на проводе голая – без плафона – лампочка и тускло светила.
– Все голое, – шепнул юнга. – Прямо баня.
Мой проводник дернул ручку, распахнул окно и полез на подоконник.
– Ты чего? – дернул его за футболку Максим-картограф. – Не позорь!
– Все в порядке, – заверил его я. – Есть в этом некий авантюризм.
И я тоже полез на подоконник – вслед за моим проводником, который уже стоял посреди пристройки и задумчиво смотрел на лампочку.
Юнга запросился с нами.
– Авантюри-изм, – тянул он жалостливо. – Я тоже хочу-у.
Он заискивающе посмотрел на Максима-картографа, вылез через окно к нам, огляделся по сторонам, щелкнул ногтем по лампочке – она закачалась, и пристройка как будто закачалась вслед за ней – расплылся в улыбке и вылез обратно.
Спустя минуту они с Максимом-картографом скрылись. Мой проводник встал на цыпочки, ногтем остановил качающуюся лампочку и повел меня к двери.
И теперь я нахожусь в некотором недоумении – потому что должен рассказать о путешествии сквозь лабиринт из пристроек и при этом не утомить достопочтенного читателя, который отработал честные восемь часов – плюс час на обед – закупился продуктами в "Калите", дотащил их до дома и утонул в любимом кресле для того, чтобы посвятить четверть часа вдумчивому чтению. Из уважения и такта, которыми должны всенепременно обладать капитаны плотов, я расскажу об острове – о той небольшой его части, которую мне довелось увидеть – в целом, в общем, так сказать, в совокупности, опуская подробное описание перемещений и останавливаясь на отдельных, особенно примечательных, эпизодах.
Первые несколько пристроек были похожи на предыдущие – в них почти не было мебели, порой отсутствовали обои, в одной окно представляло из себя прямоугольную дыру, заклеенную пленкой, и в щель между ней и серым щербатым откосом видно было такие же голые стены, неровный пол, усыпанный деревянной стружкой, и сложенные под следующим окном доски. Поначалу нам попадались одни только Максимы-строители – добродушные, с готовностью вытирающие руки о халат для приветствия, словоохотливые и любопытные. Два или три раза встретились задумчивые картографы в рубашках. То и дело мимо нас по пластиковой трубе пролетали со свистом капсулы с листками, и проводник мой тоже нет-нет а хмыкал себе под нос, тянул из бездонного кармана мятый блокнотик и скреб по нему карандашом.
– Мы все идем из откуда-то в куда-то, – сказал он раз глубокомысленно, закусил губу и кивнул сам себе.
Очередная капсула со свистом исчезла в трубе.
А вообще он оказался хорошим малым, этот проводник – он сперва все больше молчал и как будто даже тяготился моим обществом (а я тяготился его молчанием), но потом кинул в рот жевательную резинку, повеселел и стал мне обо всем рассказывать.
– У них оттого конденсат на потолке, – говорил он, – что пленкой не прокладывают. Только недавно начали, а то все прямо в росе стояло.
Максимы-строители виновато разводили руками и лезли знакомиться.
Скоро пошли более обжитые пристройки – и стало куда более людно. Самые разные Максимы ходили туда-сюда или занимались своими делами, читали, играли в приставки и настольные игры или даже спали, свернувшись калачиком на диванах. Попадались нам и не-Максимы, которых мой проводник называл гостями – они по большей части мирно сидели по диванам и за столами, негромко говорили и с интересом разглядывали Корюшку на моем кителе, когда мы проходили мимо.
В одной из пристроек наше внимание привлекла картина: взъерошенный, небритый, с красными глазами Максим сидел на расстеленном прямо на полу матрасе с ноутбуком, завернувшись в простыню, как греческий философ, и во что-то играл. Окно было завешено шторами, из-за него раздавалась приглушенная музыка, и когда она звучала громче, Максим морщился.
Мой проводник заглянул через плечо и зашептал советы, Максим в простыне заурчал недовольно.
А за следующей дверью я чуть не расплакался от радости.
Пристройка была огромная, дальний ее край терялся в тени. В ней вмещалась дюжина бильярдных столов, и над каждым горели, покачиваясь, лампы. Было шумно, вокруг столов ходили с киями наперевес Максимы-бильярдисты – внимательные, тихие, с острым цепким взглядом и синими от мелка пальцами – и гости всех мастей – от таких же тихих и внимательных до пьяных и громких, которые ругались, спорили и играли на отжимания,
– Бильярдисты, – пояснил мой проводник. – Странный народ, но порядочный. Можете, если есть желание, сыграть пару партий. А я подремлю.
Он провел меня через весь зал к дальнему столу, за которым в одиночестве играл сам с собой один из Максимов, снял кеды, свернулся калачиком на широком кожаном диване за колонной и уже через минуту ровно посапывал.
Играть с Максимом-бильярдистом было для меня большим удовольствием – мы размялись "уголками" и разыграли девять отличных партий. За всю игру мы перекинулись всего парой фраз – да еще Максим объявлял время от времени особо сложные удары. Только абриколь он называл абрикосом, дуплет – дуплом (таких высококлассных дуплетов я не видел в лучших брянских бильярдных), круазе – круасаном, а когда однажды плохо намелованный кий со скрежетом соскользнул с шара, Максим воскликнул с досадой:
– Кекс!
Имея в виду кикс.
И играл Максим своим собственным, штучным кием – с узором из коричневых дуг.
К концу девятой партии я вспомнил о юнге и стал будить проводника, который недовольно заворчал, потянул к себе несуществуюшее одеяло и спрятал голову в несуществующий капюшон. Потом он медленно поднялся, долго моргал и скреб бороду, долго одевал кеды, зевал и потягивался.
– Отлично сыграли, – говорил, прощаясь, Максим.
– Блистательно.
– Вот вам мелок на память.
Я благодарно спрятал мелок с оленем в карман кителя. Надо было подарить что-то в ответ, я захлопал по карманам и торжественно вручил Максиму значок, посвященный Великому стоянию на Угре.
– Честь для меня, – проговорил растроганный Максим и приколол значок к рубашке.
Проводник уже торопил меня и пробирался между столами.
В одной из пристроек встретилась нам шумная компания гостей, одетых в новогодние колпаки. У некоторых в руках искрились бенгальские огни. Они кричали песни, обнимались и с робкой надеждой опрокидывали над пластиковыми стаканчиками давно опустевшие бутылки из-под шампанского.
– Потерялися мы! – кричали они жалостливым хором. – Заблудилися!
А один из них пел громогласно, чистейшим басом:
– Заплута-а-али!
Проводник долго с ними возился – сперва объяснял на словах, показывал на двери, чертил в воздухе маршрут, потом рисовал на бумаге, а потом попросил меня подождать и повел шумную компанию за собой.
Я огляделся. В пристройке, похожей на те, что встречались нам в начале – без ремонта, – среди мешков со штукатуркой и ящиками инструментов, вокруг высокого булькающего кальяна сидели озаренные резким светом строительного прожектора и благородным знанием классической литературы четверо: Максим и три интеллигентного вида парня в зимних куртках. Из мобильного телефона пел Лёня Федоров, сидящие вели неторопливый разговор и дымили кальяном.
Я представился и приставился к стене, опершись о нее плечом.
– Не испачкайтесь, – предупредил Максим.
Разговор велся неторопливый, но сумбурный – он то неторопливо шел мимо страшных историй, то заворачивал к обсуждению сериалов. Между страшными историями и сериалами обсуждали коктейль из пива и сметаны.
А потом один из парней стал читать вслух рассказ Юрия Коваля, сердце мое заколотилось так, что Корюшка на кителе затанцевала, словно в волнах, я расчувствовался и слушал, задержав дыхание.
Но собеседники рассказ не оценили – и вместо аплодисментов и криков "Бис!" вернулись к сериалам.
Тут же вернулся и мой проводник.
– Вот, – бормотал он, растягивая и без того растянутую футболку, – прожгли бенгальским огнем.
На футболке красовалась крошечная дырочка с темными краями.
– Я их уже встречал, – говорил он, скребя дырочку ногтем, – с месяц или два назад. Показывал же дорогу!
– Лете-ел и тая-ал, – запел из телефона Лёнин голос.
Мы попрощались с обитателями пристройки и пошли дальше.
– Как вам у нас? – спросил проводник.
– Чудесно.
Проводник заулыбался.
– Скоро кухня будет, перекусим.
Тут только я понял, что проголодался – из-под кителя доносилось глухое урчание. Проводник прислушался, и его живот тоже заурчал, нужно было ускоряться – так, под слаженное дуэтное урчание, словно под рокот судоходных двигателей, мы заспешили к кухне, которую почувствовали заранее – за две или три пристройки в воздухе запахло жареной курицей из Линии.
Кухня оказалась тесной, ярко освещенной, она была окутана облаками ароматного тумана, и в тумане этом толпилось какое-то невообразимое количество народу – тут были и Максимы, и гости, и наш с юнгой старый знакомый – улыбающийся пес, прыгающий на задних лапах и царапающий всем колени – и даже огромный бородатый бильярдист с кием наперевес.
Странно было, что столько людей могли поместиться в крошечной комнатке.
У плиты суетились два Максима в фартуках – они все время что-то солили, перчили, шинковали и пробовали, обжигая губы. Хлопала дверца обклеенного магнитами холодильника, гудела микроволновка, шипели сковородки, булькали кастрюли, по рукам плавали тарелки.
– Дайте капитану сесть! – крикнул мой проводник, поднявшись на цыпочки.
По кухне прошел шепот, на моей корюшке скрестились десятки взглядов, корюшка раскалилась и засияла. Толпа расступилась, и мы с проводником протиснулись к квадратному столику. Мне было неловко, но к неловкостям за время плавания я привык.
– Капитан! – раздался откуда-то из угла знакомый голос. – И мы тут!
Я присмотрелся и увидел выглядывающего из-за толпы юнгу. Глаза у него блестели – и руки, все в жире, тоже блестели. В одной он держал куриную ножку, в другой – кружку с чем-то слабоалкогольным и больше всего напоминающим Карачевское пиво "Егерь".
– Курс на приятный аппетит! – скомандовал я и сел на предложенный стул.
Зашумела где-то улетающая в трубу капсула.
Юнга стал протискиваться через толпу и скоро оказался у стола – он был доволен, весел и распарен.
– Отличный остров, капитан! – отрапортовал он. – Отличные ребята эти Максимы.
Все Максимы в комнате смущенно захмыкли.
Я уже ел курицу и пил прохладное пиво.
– Турнички видели? – спросил юнга, опустошая кружку и передавая ее к раковине.
Я покачал головой.
– Спортсмены! – отрапортовал юнга. – Во!
– Да, спортсмены у нас что надо, – согласился мой проводник. – Двадцать пристроек под турнички.
– Больше! – крикнул кто-то.
– Меньше! – крикнул некто.
И поднялся шумный спор о количестве пристроек, отведенных под "турнички".
Некоторые из них, как я понял, не имели крыши – чтобы Максимы могли заниматься спортом под открытым небом.
– Записи ведешь? – спросил я юнгу.
Он достал из-за пазухи журнал.
– А вы?
Я крякнул.
– А я – мотаю на ус.
Юнгу кто-то позвал, он обернулся, прислушался, потом повернулся ко мне.
– Идти надо.
Я кивнул, и юнга растворился в толпе. Скрипнула и хлопнула, закрывшись, дверь.
В кухне было жарко, даже душно, густо пахло едой, стоял шум. Я разомлел, распустил ворот, откинулся на стуле, упершись локтем в подоконник, отодвинул занавеску и посмотрел в окно.
За окном в темной пристройке несколько Максимов сидели перед огромным, плоским до впуклости телевизором и смотрели трансляцию баскетбольного матча. Лица их светились. На экране по широкой оранжевой площадке бегали длинноногие баскетболисты, взмывали над кольцами, повисали на них, вскидывая ноги. Лучше всех взмывал баскетболист с пятнадцатым номером на груди. Максимы трясли кулаками, подскакивали на своих местах и беспрерывно комментировали – но как именно, услышать было нельзя.
После кухни мой исследовательский пыл подугас – а после воспоминания о ней угасает и пыл рассказчика, поэтому дальше я, вероятно, буду спотыкаться и перепрыгивать через ступени.
После кухни было еще много пристроек – но все они смешались в один сплошной пестрый водоворот из стен, ламп, экранов и лиц. Стали чаще встречаться Максимы-бездельники – они с разными траекториями вращались на орбите кухни, стараясь не удаляться от нее сильнее положенного. Они либо ходили с задумчивым видом, сунув руки в карманы, либо наблюдали за работой других Максимов – строителей, картографов, поваров – чем раздражали последних, либо разучивали всякие трюки: стояли у стены на руках, жонглировали перечницами, заучивали исторические даты, пользуясь мнемоническим методом запоминания – либо просто цедили пшеничное пиво, прислонясь к дверному косяку. Много было гостей, много было картографов, то и дело свистели по трубам капсулы, улетая куда-то вглубь острова.
– Есть у нас еще одна легенда, – говорил мой проводник, распахивая одну дверь за другой. – Про пристройку без окон и дверей.
Я шел и мотал на ус.
– Что-то в ней, говорят, есть эдакое, а что – никто не знает.
Мимо прошумела уже знакомая компания в новогодних колпаках, мой проводник покачал головой.
– Картографы ее тоже все ищут – да только толку-то?
Он улыбнулся звучной фразе, остановился, полез за блокнотом, но потом передумал, и мы двинулись дальше.
– Вам еще два места обязательно посмотреть надо, – говорил он, – библиотеку и двор наш.
И я их, как вы понимаете, посмотрел – проводник петлял пристройками, трижды мы лезли в окно, чтобы сократить путь, шел он быстро и уверенно, за нами даже увязалась, но скоро отстала улыбающаяся из-под усов собачонка, и скоро мы оказались в библиотеке.
– Только тихо, – прошептал проводник, прикрывая за мной дверь.
Мы оказались в вытянутом, заставленном стеллажами, полутемном помещении. На стеллажах не было свободного места – от пола до потолка тянулись стены из ровных одинаковых корешков. Тома были увесистые – навскидку по семьсот две страницы каждый. Пахло пылью, деревом и бумагой, к стеллажам были приставлены лесенки на колесах.
Над головой что-то прошумело. Я поднял глаза и увидел, что по потолку тянутся, переплетаясь, десятки прозрачных труб.
Снова зашумело – и по одной из труб пролетела капсула.
– Пойдемте, – позвал проводник и повел меня мимо стеллажей.
В дальнем конце библиотеки, в тупичке, стояли у стены несколько письменных столов – добротных, тяжелых письменных столов с чернильницами, стеклянными прямоугольниками, накрывающими столешницу, гнутыми желтыми лампами и стопками книг.
За каждым столом сидело по Максиму – интеллигентного вида, аккуратно причесанному, в костюме-тройке и очках-двойке. Перед каждым было раскрыто по тому – вроде тех, что заполняли стеллажи – и каждый в свой том что-то аккуратно писал. Вытягивающиеся под потолком трубы спускались за спины Максимов и упирались в пол. То и дело кто-нибудь оборачивался, дотягивался до ближайшей, доставал из капсулы вложенный листок и аккуратно разворачивал. Клал перед собой, прижимая по уголкам ластиком и степлером, и переписывал содержимое в книгу.
– Привет лунатикам, – прошептал мой проводник.
Максимы-писари закивали, не поднимая глаз и не прекращая писать.
– Со мной тут гость, – прошептал проводник. – Капитан.
Максимы, не прекращая писать, коротко взглянули на меня и тут же вернулись к книгам. А один сказал вполголоса:
– Скажите мудрость, мы запишем.
Я, обычно богатый на мудрости, растерялся и кашлянул.
– А чужую можно?
– Можно.
– Тогда запишите... – Я сделал паузу. – Этот день и есть жизнь.
Максимы уважительно закивали, тот, который ко мне обратился, спросил:
– А кто автор?
Я снова кашлянул.
– Не помню, но это было кредо Астрид Линдгрен.
Максим кивнул.
– Ну, мы пойдем, – прошептал проводник.
– Постойте, – воскликнул я. – Можно я все-таки попробую? Про мудрость. От себя.
Максим-писарь кивнул и приготовился записывать.
Я вспомнил, что при разговоре краями рождается много мудростей. Я сосредоточился, задержал дыхание и сказал:
– Если есть глубокая ночь, то есть и глубокий день.
Максимы задумались, а потом закивали.
Мы попрощались и ушли.
А потом был двор.
О, что это был за двор! Всем дворам двор, не двор, а дворец! Окруженный со всех сторон пристройками он зеленел газоном, хрустел засыпанными гравием дорожками и шумел яблоневыми кронами. Он влажно пах искусственным прудиком и оглушительно благоухал шашлыком.
А на небольшой деревянной сцене, под навесом, улыбающийся коллектив Максимов-танцоров в кушаках и шароварах исполнял русские народные танцы – танцоры ходили колесом, прыгали мячиком, взлетали друг другу на плечи и выкрикивали:
– Хоп!
У мангалов стояли с важным видом Максимы-повара, а все прочие – и Максимы, и гости – расхаживали по дорожкам, заглядывали в прудик, сидели вокруг зеленых пластиковых столов в зеленых пластиковых стульях, разговаривали, смеялись и тихонько пели. У стен пристроек несколько Максимов спали прямо на траве – завернувшись в спальные мешки.
Сгущался вечер, по фиолетовому небу тянулись розовеющие от заката облака, мерцали звезды, и вдалеке плыл тонкий, полупрозрачный месяц. Стрекотали сверчки, и в траве все ярче разгорались флюоресцентные фонарики.
– Вот танцоры наши, – говорил проводник, водя меня по дорожкам. – Вот прудик недавно насыпали... В него уже упал тут один... Вот сарайчик... А вот огородик.
Мы пересекли двор и вышли к ровным ухоженным грядкам.
– Тут у нас лучок, тут руккало... Тут вот смородина, тут... – Мой проводник присел на корточки. – Земляничка...
Он пощипал бархатные листочки и протянул мне несколько ягод, которые я благодарно принял.
На огородике было тихо, музыка, долетавшая от сцены, как-то гасла, приглушалась. Пахло горячей землей, зеленью и – кисленько – смородиной.
– А пойдемте есть шашлык, – сказал проводник. – Вы шашлык будете или плов?
– Я, пожалуй, шашлык.
Проводник кивнул.
И мы ели шашлык. Мы ели шашлык, говорили о том, о сем, потягивали пшеничное пиво, хрустели лучком – пару раз ходили за земляникой. Когда совсем стемнело, и у пруда в высокой траве запели лягушки, а танцоры, утомившись, расселись на краю сцены, свесив с нее ноги, когда небо стало черным, и через него просыпался сверкающим песком млечный путь, мы покинули двор – пора было возвращаться к плоту.
Юнга меня, вероятно, совсем уже заждался.
Мы шли через затихающие пристройки – в массе своей они затихали, но некоторые, напротив, только начинали шуметь – иногда пробирались наощупь, иногда прислушивались к долетающему издалека бренчанию гитары – шли и шли, тихонько прикрывая за собой двери, пока не вышли в ту самую, первую, пристройку, в ремонте.
Максим-строитель спал, свернувшись калачиком, на принесенной откуда-то раскладушке. Когда мы вошли, он заворочался, проснулся, приподнялся, скрипнув раскладушкой, и недоуменно посмотрел на нас.
– А, это вы, – сказал он наконец. – А я вот почти закончил.
И он обвел пристройку рукой.
– А ваших еще не было, – как бы мимоходом отметил он.
– Как не было? – встревожился я.
Мой проводник вздохнул и покачал головой.
– Картографы, – развел он руками.
Он щелкнул замком, спрыгнул на пень, а с пня – на песок.
В пристройке запахло морем – и у меня заныло в груди, захотелось уже плыть дальше.
Мы прошлись по песку до плота, проверили узлы. Море задумчиво шумело, по темному песку скользила пена прибоя. Млечный путь протягивался через все небо и ссыпался за горизонт.
– Придется ждать, – вздохнул проводник. – Пойдемте внутрь.
Он вынул из кармана блокнот, написал что-то, вырвал листок и заткнул его в щель между бревнами – на плоту.
– Чтоб не разминуться, – пояснил он.
Мы вернулись в пристройку, проводник притащил откуда-то два пластиковых стула, холодный, в кетчупе, шашлык и пиво. И мы сели ждать. Максим-строитель сперва взбодрился, взял и себе шашлыка, стал что-то рассказывать, но потом заклевал носом, улегся и негромко захрапел.
Скоро и я заклевал носом, и проводник мой – тоже. Я вытянул ноги, скрестил руки на груди, втянул голову в плечи так, чтобы подбородком касаться корюшки на кителе, и уснул, ожидая, что юнга меня разбудит.
Но разбудил меня не юнга, а крики чаек, которые на море вместо петухов. Проводник спал в своем стуле, запрокинув голову и открыв рот, Максим-строитель похрапывал, отвернувшись к стене, в той же позе, в которой лег. За дверью кричали чайки, и можно было различить шум прибоя. В остальном же стояла плотная утренняя тишина.
Юнга вернулся только через три дня.
– Заблудились, – развел руками он.
– Заблудились, – подтвердил картограф, сверяясь с компасом.
Три дня я провел в бильярдной. И поэтому не сердился.
Прощались у плота. На песке стояли мы с юнгой и Максимы: строитель, картограф и проводник.
У ног прыгала, улыбаясь, собачонка.
– Замечательный у вас остров, – говорил я. – Любо-дорого погостить.
– Приплывайте еще, и половины не посмотрели.
– Приплывем обязательно, – говорил юнга. – Земля круглая, океан овальный.
Картограф достал блокнот, записал, сунул в карман.
Мы обнялись, пожали друг другу руки, и – с юнгой – полезли на плот.
За нами полез картограф.
– Ах да, – хлопнул себя по лбу юнга. – Забыл сказать.
Я приготовился слушать.
– Помните, мы, подплывая, шпилек видели?
– Было дело.
Я понимал, к чему он ведет.
– Я к тому веду, что у них шпилек только на одной крыше – крыше дома.
– Я с вами отплыву подальше, рассмотрю, как следует, прикину, где он примерно.
Мой проводник подал голос:
– Может, лучше я?
Максим-картограф снисходительно вздохнул.
– У тебя и карты-то нет.
Проводник пожал плечами.
– Я пойду тогда? – Он сунул руки в карманы и, загребая песок, пошел к крыльцу с пнем.
А Максим-строитель подождал, пока мы устроимся – и оттолкнул плот от берега.
Прибой бережно поднял нас и понес на своих круглых плечах. Пристройки стали уменьшаться, крыши за ними приподнялись, встали плотным хребтом.
Собачонка долго прыгала по берегу, размахивала лапами, а потом опустилась на четвереньки и засеменила куда-то – ее уже почти нельзя было разглядеть.
Когда показался шпилек, Максим-картограф попросил подзорную трубу, долго смотрел, делал пометки в карте – а потом еще раз попрощался с нами, сел на край плота, вытянул руку с тетрадью вверх и сполз в воду.
И так и поплыл – с вытянутой вверх рукой.
Мы с юнгой остались на плоту.
– Вот журнал, – спохватился он и вынул из-за пазухи бортовой журнал. – Все зафиксировано.
Я кивнул, улегся и положил журнал под голову.
– Хороший остров.
– Хороший.
Начинало припекать. Я скрестил руки на груди и бровями надвинул фуражку на лицо.