Эта история случилась около десяти лет назад, и её мне рассказал мой отец – человек, которого я всегда считал воплощением рациональности. Он инженер по профессии, скептик до мозга костей: ни в привидения, ни в домовых, ни в прочий суеверный бред не верит. "Всё объяснимо наукой", – любит повторять он. Но в тот вечер, когда он поделился со мной этим воспоминанием, в его глазах мелькал не просто лёгкий озноб воспоминаний, а настоящий, глубокий страх – тот, что рождается не от громких страшилок у костра, а от чего-то, что задевает самую суть твоего мировоззрения. Сейчас, когда я пытаюсь завести об этом разговор, он отмахивается: "Ерунда, показалось. Недосып, наверное". Но я-то помню каждое слово. И верю, что это было наяву. А теперь, чтобы вы сами судили, я расскажу всё по порядку, добавив те детали, которые отец упоминал вскользь, но которые делали картину ещё более жуткой.
Было жаркое лето – то самое, когда воздух в нашем маленьком провинциальном городке на юге России густеет от пыли и запаха высохшей травы, а ночи кажутся бесконечными, но душными, как в сауне. Мы с мамой уехали в деревню к бабушке – она всегда тащила нас туда "подышать свежим воздухом", хотя свежим он был разве что по утрам. Папа остался один в нашем старом частном доме на окраине. Дом этот – типичный для наших мест: одноэтажный, с покосившимся забором из сетки-рабицы, увитым диким виноградом, который к лету превращается в сплошную тень. Во дворе – колодец с холодной родниковой водой, а напротив – узкая грунтовая дорога, что ведёт к центру городка. Ночью там обычно тихо, как в могиле: только сверчки стрекотят да иногда проедет редкий грузовик.
В ту ночь отец проснулся ни свет ни заря – наверное, от жары или от того, что в доме без нас было непривычно пусто и эхом отдавалось каждое шуршание. Часы показывали около четырёх утра; небо уже серело на востоке, но солнце ещё не выглянуло, и мир тонул в той предрассветной дымке, когда формы кажутся размытыми, а тени – слишком длинными. Папа, полусонный, в одних шортах и майке, вывалился из дома босиком. "Хочу воды холодной глотнуть, – вспоминал он, – и заодно сигарету выкурить, чтоб голову проветрить". Он прошлёпал по прохладной земле к колодцу, зачерпнул ковшом воды – она была ледяной, с металлическим привкусом, как всегда по утрам. Выпил, закашлялся от холода и, вытирая рот, вышел к воротам. Закурил "Приму" – ту дешёвую, что курил в те годы, – и встал в тени густого виноградного куста, чуть поодаль от единственного источника света: старого уличного фонаря на столбе через дорогу. Фонарь мигал тускло, отбрасывая жёлтый ореол на асфальт, но папу в его укрытии было не разглядеть – он сливался с темнотой, как призрак.
И вот тогда это случилось. По дороге, медленно, словно в замедленной съёмке, двинулась фигура. Сначала отец подумал, что это просто соседская собака или пьяный прохожий, ковыляющий домой после ночной попойки. Но нет – это была женщина. Или... нечто, что напоминало женщину. Волосы у неё были дикими, спутанными, как после взрыва на макаронной фабрике: они торчали во все стороны, чёрные пряди вились, словно живые змеи, и казались бесконечными, несмотря на предрассветный сумрак. Одета она была в какой-то рваный, длинный балахон – серый, как могильная пыль, с капюшоном, который свисал, скрывая лицо. Из-под подола не виднелось ни ног, ни следов на пыльной земле: она не шла, а плыла. Да, именно плыла – сантиметров на десять-двадцать над поверхностью, словно под ней была невидимая подушка воздуха. Руки её были раскинуты в стороны, как у слепого, ощупывающего пространство, пальцы слегка подрагивали, но не касались ничего. И всё это время она напевала – тихонько, монотонно, голосом, от которого по спине мурашки: "Ню-ню... ню-ню... Ню-ню... ню-ню..." Словно колыбельную для мёртвых. Голос был хриплым, надтреснутым, как старый граммофон, и эхом отдавался в голове, даже когда она удалилась.
Папа замер, сигарета выпала из пальцев и зашипела на влажной земле. "Смерть, – пронеслось в его голове, – это же сама Смерть пришла". Странно, но он не увидел ни косы, ни плаща с черепом – ничего из тех клише, что рисуют в комиксах или показывают в ужастиках. Просто почувствовал – инстинктом, тем самым, что заставляет животных чуять хищника. Сердце заколотилось так, что в ушах загудело, а руки похолодели. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но голос застрял в горле. Женщина – или тварь – приблизилась к дороге, пересекла её плавно, без единого шороха, и вдруг... прилипла к забору соседского дома. Именно так отец и выразился: "прилипла". Как паук к паутине. Её силуэт вжался в сетку забора, волосы зашевелились, словно потянулись к прутьям, и она просто... растворилась. Исчезла, как дым от сигареты, оставив после себя только лёгкий, гнилостный запах – смесь мокрой земли и чего-то сладковатого, как разлагающиеся цветы.
Отец стоял ещё минуту, две – не меньше. Оглядывался по сторонам, ждал, что вот-вот раздастся хохот или взвоет ветер, развеяв иллюзию. Но нет: дорога была пуста, фонарь мигал по-прежнему, а в воздухе висела тишина, густая, как туман. Наконец, он раздавил окурок под ногой, попятился к дому и заперся внутри. Дверь на два замка, окна проверил – хотя и понимал, что от такого запоры бесполезны. Сон в ту ночь так и не пришёл: он ворочался в постели, уставившись в потолок, и прокручивал в голове увиденное снова и снова. "Галлюцинация, – уговаривал себя. – Усталость. Или этот проклятый холодный колодец – от него всегда голова кружится".
Утром, ближе к восьми, когда солнце уже вовсю палило, а городок просыпался от утреннего гула машин и лая собак, папа вышел во двор. Сосед наш, дядя Коля – пенсионер, тихий такой, с седой бородкой и вечной кепкой, – как раз поливал цветы у себя за забором. Отец, стараясь, чтобы голос не дрожал, как бы невзначай спросил: "Слушай, Коль, ничего не было ночью? Не слышал, там у вас... шороха какого?" Сосед оторвался от шланга, вытер руки о штаны и нахмурился: "Да нет, тихо было. А чего?" Папа замялся, но всё же выдавил: "Да так... показалось, женщина какая-то к забору подходила. Лохматая, в балахоне. Около четырёх". Дядя Коля побледнел – отец это заметил сразу. Помолчал, сплюнул в сторону и тихо сказал: "Дядя Саша умер. Часов в четыре утра. Сердце, говорят. Врачи приезжали, консилиум собирали – ничего не поняли, мол, здоров был вроде. А тело... холодное, как лёд, и лицо – будто улыбнулся перед тем, как уйти. Жена его плачет, вся улица в сборе уже".
Отец тогда просто кивнул, развернулся и ушёл в дом. Не сказал ни слова – что тут скажешь? С тех пор он эту историю почти не вспоминает, а если и всплывает, то отшучивается: "Мало ли, тень от фонаря. Или ворона большая пролетела". Но я вижу, как он иногда, куря у ворот по утрам, косится на тот забор – теперь уже без дяди Коли, который сам уехал к дочери в город после той беды. А я... я думаю, что совпадения бывают, конечно. Но когда рациональный человек, как мой отец, вдруг бледнеет при одном воспоминании, то это уже не просто сон наяву. Это знак. Или предупреждение. А может, и сама Смерть иногда заглядывает к нам – не с косой, а с колыбельной на устах, шепча "ню-ню", чтоб не так страшно было уходить. Решать вам, конечно. Но если услышите это ночью – не курите у ворот. Идите спать.