— А ну-ка, подвинься, криворукая. Кто ж так тесто месит? У тебя блины не золотистые, а как подошва у кирзовых сапог моего покойного мужа, царствие ему небесное!
Тамара Ильинична, не разуваясь, по-хозяйски прошла в кухню, брезгливо сморщив нос. В воздухе действительно висел тяжелый, маслянистый дух — Марина пыталась реанимировать размороженные блины, которые остались с выходных, но они предательски прилипали к сковороде, превращаясь в неопрятные комки.
— Здрасьте, Тамара Ильинична, — выдохнула Марина, оттирая муку со лба тыльной стороной ладони. — Вы бы хоть пальто сняли, жарко же.
— Мне не жарко, меня знобит! — отрезала свекровь, плюхаясь на единственный стул с мягкой обивкой, который Марина берегла для гостей. — Всё нутро огнем горит. Но тебе-то что? У тебя вон — блины, муж сытый, квартира теплая. А мать, может, последние дни доживает!
Марина привычно пропустила «последние дни» мимо ушей. Тамара Ильинична «умирала» с завидной регулярностью: аккурат перед посадкой картошки, во время генеральной уборки перед Пасхой и, конечно, когда у старшего сына, мужа Марины — Олега, намечалась премия.
— Чай будете? — устало спросила Марина, выключая конфорку. Этот кулинарный поединок она проиграла. — С лимоном, как вы любите.
— Не до чаев мне! — Свекровь вдруг подалась вперед, и её маленькие, цепкие глазки, похожие на бусины старой, потертой игрушки, хищно блеснули. — Я зачем пришла-то. Олег сказал, ты вчера по магазинам моталась. Подарки покупала.
Марина напряглась. Она действительно вчера полдня убила на предновогодний марафон. Хотелось в этом году порадовать всех: и Олега, и близнецов, и даже для Тамары Ильиничны она присмотрела шикарный пуховый платок — настоящий, оренбургский, дорогущий, паутинка, а не платок.
— Ну, покупала, — осторожно ответила Марина, вытирая руки полотенцем. — Праздник же скоро. Рождество, Новый год...
— Показывай! — требовательно протянула руку свекровь.
— Что показывать?
— Всё показывай! Куда деньги семьи ухала. Я же знаю тебя, транжиру. Тебе дай волю, ты и слона купишь, если на него скидка будет.
Марина хотела было возразить, что деньги это её, заработанные на трех балансах и бесконечных квартальных отчетах, пока Олег спокойно смотрел телевизор, но промолчала. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно перед праздниками. Она вышла в спальню и вернулась с несколькими нарядными пакетами.
— Вот, — начала она раскладывать богатства на кухонном столе. — Это мальчишкам — конструкторы, они давно просили, программируемые. Это Олегу — новый видеорегистратор, а то старый глючит. А это... — она с улыбкой достала из хрустящей упаковки невесомую серую шаль, — это вам, Тамара Ильинична. Потрогайте, какая мягкая.
Свекровь даже не взглянула на платок. Она схватила коробку с видеорегистратором, повертела в руках, прищурившись на ценник, который Марина не успела отклеить, потом перебрала коробки с конструкторами. Её лицо медленно наливалось пунцовой краской.
— Ты... ты сколько на это угрохала? — прошипела она, тыча сухим пальцем в коробку. — Пять тысяч? За пластмасски?
— Это не пластмасски, это робототехника! — обиделась Марина. — И вообще, я премию получила. Могу я раз в год семью порадовать?
— Порадовать?! — взвизгнула Тамара Ильинична, вскакивая так резво, что «смертельная болезнь» явно отступила на второй план. — Ты тут жируешь, пластмасски покупаешь, а мать, может, без операции загнется?!
Марина замерла. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и далеким лаем собаки во дворе.
— Какой операции? — тихо спросила она.
Свекровь картинно схватилась за левый бок, потом, подумав, переложила руку на правый.
— Серьезной! По женской части... и грыжа... и сосуды! Врач сказал — срочно! Иначе — всё, кранты. Тромб оторвется, и поминай как звали. Платная клиника нужна, квоты, говорят, до следующего века ждать.
Она тяжело, с надрывом вздохнула и посмотрела на Марину взглядом побитой собаки, которую выгоняют на мороз.
— Сколько? — деловито спросила Марина, в которой тут же включился бухгалтер.
— Сто тысяч. — Тамара Ильинична назвала сумму быстро, не моргнув глазом. — И это только начало. Анализы там, палата люкс... тьфу, какая люкс, просто палата!
— У нас нет ста тысяч свободных, — отрезала Марина. — Мы ипотеку закрыли досрочно в прошлом месяце, вы же знаете. На счетах пусто, только на жизнь осталось да вот... на подарки ушло.
— Так верни! — рявкнула свекровь, моментально меняя тон с жалобного на командирский. — Собирай всё это барахло в охапку — и марш в магазин!
— Как верни? — опешила Марина. — Тамара Ильинична, вы в своем уме? До Нового года неделя! Мальчишки ждут...
— Мальчишки перебьются! Мандаринов им купишь, и хватит! А видеорегистратор Олегу зачем? Он что, слепой, дорогу не видит? — Свекровь сгребла подарки в кучу, едва не смахнув на пол чашку с недопитым чаем. — А платок этот свой... Забери себе! У меня шея не мерзнет. Мне жизнь спасать надо!
Марина почувствовала, как внутри поднимается глухая, темная волна раздражения. Она смотрела на эту женщину — крепкую, румяную, в добротном драповом пальто, пахнущую не лекарствами, а дорогими духами «Красная Москва» и почему-то свежей сдобой, — и не верила ни единому слову.
— Покажите направление, — тихо, но твердо сказала Марина.
— Что? — Свекровь замерла с коробкой конструктора в руках.
— Направление от врача. Заключение УЗИ. Счет из клиники. Хоть бумажку, где написано, что вам нужна операция за сто тысяч.
Лицо Тамары Ильиничны пошло красными пятнами. Она швырнула коробку на стол.
— Ах вот ты как заговорила? Бумажку тебе? Матери родной не веришь? Да я тебя... Я Олега вырастила, ночей не спала, а ты с меня справки требуешь, как в собесе?!
В этот момент в прихожей щелкнул замок. Пришел Олег.
— О, мамуль, привет! — раздался его жизнерадостный голос. — А чего разутая? В смысле, одетая? У нас дубак, что ли?
— Сыно-о-ок! — Тамара Ильинична тут же включила режим «страдалица» на полную мощность. Голос задрожал, плечи опустились. — Посмотри на жену свою! Она меня в могилу сводит! Я ей говорю — умираю, операция нужна срочная, а она... она требует доказательств! Говорит, подарки ей дороже жизни матери!
Олег зашел в кухню, растерянно переглядываясь с женой.
— Марин, ты чего? Какая операция?
— Вот такая! — всхлипнула свекровь, вытирая сухие глаза тем самым оренбургским платком, который секунду назад презирала. — Врач сказал — срочно! А она накупила игрушек, техники... Говорит, не дам ни копейки, пусть подыхает старая!
— Я такого не говорила! — возмутилась Марина. — Я просто попросила документы! Олег, у нас нет таких денег сейчас!
Муж нахмурился. Он всегда терялся, когда мать начинала плакать. Для него слезы матери были как сигнал воздушной тревоги — мозг отключался, включался инстинкт «спасти и угодить».
— Марин, ну ты чего, в самом деле... Если мама говорит надо, значит надо. Кредитку расчехлим.
— Кредитку?! — Марина всплеснула руками. — Олег, мы только вылезли из долгов! Мы же хотели летом на море, ты сам мечтал! А если мы сейчас влезем в долги, проценты сожрут всё!
— Жизнь матери дороже моря! — патетически воскликнула Тамара Ильинична. — Верни подарки! Верни всё в магазин! Сейчас же! Мне завтра аванс в клинику нести!
Марина смотрела на мужа. Тот отвел глаза и начал нервно теребить пуговицу на рубашке.
— Марин... ну, подарки можно и потом... на 23 февраля, например. Сдай, а? Ну правда, не до жиру сейчас.
Марина почувствовала, как что-то внутри оборвалось. Это было не просто разочарование. Это была усталость, тяжелая, как мешок с цементом.
— Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Я сдам. Но только то, что примут. И если это окажется очередным твоим «спектаклем», Тамара Ильинична...
— Да как у тебя язык поворачивается! — взвизгнула свекровь, но в глазах её мелькнуло торжество. — И деньги мне на карту переведи. Сегодня же!
Следующие два дня превратились для Марины в ад. Она чувствовала себя предательницей, когда стояла в очереди на возврат в магазине игрушек. Продавщица, молоденькая девочка с пирсингом в брови, смотрела на неё с сочувствием:
— Что, не подошло?
— Жизнь не подошла, — буркнула Марина, прикладывая карту к терминалу.
Конструкторы приняли. Видеорегистратор — со скрипом, пришлось писать заявление. Оренбургский платок Марина сдавать не стала — назло оставила лежать в шкафу, спрятав поглубже, под стопки постельного белья.
Денег набралось тридцать тысяч. Олег, повздыхав, снял с заначки еще двадцать — те, что откладывал на зимнюю резину.
— Полтинник, — сказал он вечером, пересчитывая купюры. — Марин, может, у твоих занять?
— У моих? — Марина, которая шинковала капусту с такой яростью, что нож стучал по доске как пулемет, резко обернулась. — Моя мама с пенсии нам банки крутит и носки вяжет, а ты хочешь у неё последние гробовые выпросить? Для твоей мамы, которая, между прочим, в прошлом месяце себе новый диван купила?
— Ну зачем ты так... — поморщился Олег. — Диван был старый, пружины торчали.
— А совесть у неё не торчала? — Марина швырнула нож в раковину. — Всё, Олег. Пятьдесят тысяч есть. Больше нет. Пусть берет, что есть, или пусть твой брат Витенька поможет! Он, кажется, бизнесмен великий?
При упоминании младшего брата Олег скис. Витенька был «любимчиком», «солнышком» и вечным проектом Тамары Ильиничны. В тридцать пять он всё ещё «искал себя», открывая то ларьки с шаурмой, то майнинговые фермы, которые сгорали быстрее, чем спички.
— У Вити сейчас трудный период... — начал было Олег.
— У Вити трудный период длится с рождения! — отрезала Марина. — Вези деньги матери. И скажи, что это всё. Больше нет. Пусть хоть режет меня, хоть ест.
Олег уехал. Марина осталась одна в пустеющей квартире, где даже ёлка, которую они нарядили в выходные, казалось, поникла. Ей было обидно до слез. Не за деньги. А за то, что её снова сделали дурой. Безмолвной, удобной функцией по добыче ресурсов.
Звонок раздался в четверг, когда Марина, скользя на нечищеных тротуарах, тащила сумки с продуктами. Гололёд в этом году был страшный — дворники, видимо, тоже ушли в предновогодний запой.
— Мариночка! — голос свекрови в трубке был сладким, как патока, но с металлическим привкусом. — Ты деньги перевела?
— Олег вчера отвез наличными, — сухо ответила Марина, балансируя на ледяном бугорке у подъезда.
— Да что там отвез! Копейки! Пятьдесят тысяч! Мне врач сказал — мало! Импортный наркоз нужен, сетка какая-то особая, швейцарская! Ещё семьдесят надо! Срочно, до понедельника!
— Тамара Ильинична, у нас нет.
— Как нет? А шуба твоя? — вдруг заявила свекровь.
Марина чуть не выронила пакет с молоком.
— Какая шуба?
— Мутоновая! Ты её в прошлом году покупала. Висит, небось, пылится. Ты в пуховике всё бегаешь. Продай! На «Авито» выстави, или в ломбард снеси. За неё тысяч двадцать дадут, а то и тридцать!
— Вы предлагаете мне продать мою вещь? — Марина остановилась. Ноги разъезжались на льду, но от гнева ей стало жарко.
— А что такого? Жизнь человека на кону! Ты что, хочешь моей смерти? Хочешь, чтобы внуки сиротами остались... то есть, без бабушки? Бессовестная ты, Марина! Я всегда знала, что ты жадная, но чтобы настолько...
— Я не буду продавать шубу, — процедила Марина.
— Ах так? Тогда я Олегу позвоню! Скажу, что ты меня в могилу загоняешь! Скажу, что ты...
Марина сбросила вызов. Руки тряслись. Она сделала шаг к подъезду, но нога попала на гладкую, как зеркало, наледь, припорошенную снегом. Мир качнулся.
Удар был жестким. Марина упала на бок, больно ударившись локтем и бедром. Пакет порвался, пакет молока лопнул, растекаясь белой лужей по грязному снегу. Мандарины — те самые, которые она купила вместо подарков детям, — раскатились веселыми оранжевыми шариками прямо под колеса припаркованной машины.
Она лежала, глядя в серое, низкое небо, и чувствовала, как по щеке течет злая, горячая слеза. Мимо проходила соседка с первого этажа, баба Нюра, с вечной папиросой в зубах.
— Чего разлеглась? Пьяная, что ли? — прокаркала она.
— Поскользнулась, — прошептала Марина, пытаясь встать. Бедро пронзила острая боль, но, к счастью, перелома не было. Просто сильный ушиб.
Кое-как собрав уцелевшие продукты, она доковыляла до квартиры. Дома было тихо. Телефон молчал. Но это молчание было обманчивым, как затишье перед бурей.
Вечером пришел Олег. Он был чернее тучи.
— Мама звонила, — буркнул он, не глядя на жену. — Плакала. Говорит, давление двести. Говорит, ты ей смерти желаешь.
— Олег, посмотри на меня, — Марина задрала штанину домашних брюк. На бедре расплывался огромный, фиолетово-черный синяк. — Я сегодня упала. Разбила продукты. Мне больно. А твоя мама требует, чтобы я продала шубу. Ты считаешь это нормальным?
Олег посмотрел на синяк, поморщился, но потом вздохнул:
— Марин, ну это же вещи... А там — здоровье. Мать сказала, что если не сделает операцию до праздников, то потом может быть поздно. Слушай, может, кредит возьмем? Небольшой? Я подработки возьму...
Марина смотрела на него и понимала: он не слышит. Он зомбирован. Пуповина, которую Тамара Ильинична дергала уже пятьдесят лет, была крепче стального троса.
— Нет, — сказала Марина. — Кредитов не будет. Я сама с ней поговорю. Завтра поеду к ней. Отвезу продукты, помогу по дому. И посмотрю в глаза этому врачу, если он там появится.
— Не надо, — испугался Олег. — Она нервничает, когда ты приезжаешь. Лучше просто деньги...
— Я поеду, — твердо сказала Марина.
На следующий день Марина отпросилась с работы пораньше. Предлог был железный — «семейные обстоятельства». В конце концов, болезнь свекрови — это обстоятельство.
Она купила в аптеке дорогие лекарства «для сосудов», которые Тамара Ильинична любила принимать горстями, взяла курицу для бульона (всё-таки «умирает» человек, надо поухаживать) и поехала на другой конец города.
Подъезд свекрови встретил её густым, едким запахом хлорки. Видимо, уборщица решила вытравить всех микробов вместе с жильцами перед Новым годом. Этот больничный запах почему-то придал Марине решимости. Она поднималась на третий этаж, прокручивая в голове разговор. Она потребует показать эпикриз. Она позвонит в клинику при свекрови. Хватит быть дурой.
У двери Тамары Ильиничны она остановилась, чтобы перевести дух. Хотела нажать на звонок, но услышала голоса. Дверь была не заперта — обычная беспечность свекрови, которая вечно забывала повернуть замок, если ждала кого-то.
— ...да ты что, мам, это бомба! — голос был мужской, но не Олега. Высокий, слегка визгливый. Витенька.
Марина замерла. Рука с пакетом курицы опустилась.
— Тише ты, жеребец, — зашипел голос Тамары Ильиничны. Бодрый, энергичный голос. Никакой одышки, никакого умирания. — Соседи услышат.
— Короче, тур горит, мам! Египет, «всё включено», пять звезд! Вылет тридцатого. Там жара, море, анимация! Мы с Ленкой давно мечтали, но бабок — ноль. Ты меня просто спасаешь!
— Ох, Витюша, ради тебя... — голос свекрови стал мягким, как сдобное тесто. — Только смотри, Олегу ни слова! И этой его... грымзе. Она мне всю кровь выпила, пока полтинник дала. Жмотница! Пришлось спектакль с сердцем разыгрывать, валерьянкой всю хату провоняла.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ей стало жарко, потом холодно. В ушах зашумело.
— А ещё семьдесят наскребешь? — канючил Витенька. — Там же еще экскурсии, дьюти-фри... Ну мам!
— Наскребу, сынок, куда денусь. Я её дожала. Завтра шубу продаст, никуда не денется. Или кредит возьмет. Олег её уломает, он у меня послушный телок. Лишь бы мамочка не плакала.
Послышался смех. Громкий, довольный смех двух заговорщиков, которые только что провернули удачную сделку.
Марина стояла перед дверью, судорожно сжимая ручку пакета. Пластик врезался в ладонь, причиняя боль, но эта боль отрезвляла.
Значит, Египет. Значит, Витенька с Ленкой. Значит, её шуба, подарки детей, премия — всё это должно пойти на «всё включено» для великовозрастного бездельника и его пассии. А она — «грымза» и «жмотница».
Ярость, холодная и прозрачная, как тот самый гололёд на улице, заполнила её до краев. Страх ушел. Жалость к мужу ушла. Остался только расчет.
Она тихо, стараясь не скрипнуть половицей, отступила от двери. Спускаться вниз было нельзя — лифт гудел, могли услышать. Она достала телефон. Включила диктофон. И, нажав на кнопку записи, снова приблизилась к щели.
— ...а Ленка говорит, купальник новый купила, леопардовый! — вещал Витенька. — Представляешь, мам, мы фотки пришлем!
— Пришли, пришли, порадуй мать. А я тут полежу, типа после операции. Скажу, осложнения, реабилитация нужна... санаторий. Глядишь, к весне еще и на ремонт кухни с них стрясу. У Вальки-соседки такой гарнитур поставили, закачаешься!
— Ты гений, мам! Реально гений! — чмокнул воздух Витенька.
Запись шла. Секунды тикали, превращаясь в компромат, который стоил дороже любой шубы.
Марина нажала «стоп». Убрала телефон в карман. Поправила шапку. И, набрав в грудь побольше воздуха, с размаху распахнула дверь.
Пакет с синей, пупырчатой курицей полетел вперед, как граната, и с глухим шлепком приземлился прямо на стол перед онемевшими родственниками.
— С наступающим, «больная»! — громко сказала Марина. — Курочку на дорожку принесла. В Египте, говорят, кормят хорошо, но домашний бульончик перед «операцией» не повредит!
Тамара Ильинична сидела за столом, раскладывая пачки купюр — те самые, что вчера привез Олег. Витенька застыл с открытым ртом, похожий на пойманного с поличным карася. На столе, рядом с деньгами, лежала брошюра турфирмы с яркой пальмой на обложке.
Тишина была звенящей. Слышно было только, как тикают старые ходики на стене.
— Ты... ты как вошла? — прохрипела свекровь, инстинктивно накрывая деньги руками. Лицо её из пунцового стало пепельно-серым.
— Ногами, Тамара Ильинична. Ногами, которые я вчера отбила, бегая по вашим поручениям! — Марина шагнула в кухню, не разуваясь. Грязные следы от сапог отпечатывались на стерильно вымытом линолеуме. — Ну что, Витенька, леопардовый купальник уже упаковал?
— Марин, ты не так поняла... — заблеял Витенька, вскакивая и опрокидывая стул. — Это... это маме путевку... на лечение! Климат менять! Врачи прописали!
— Да что ты? — Марина усмехнулась так страшно, что Витенька попятился к окну. — Морской воздух от грыжи совести помогает? Или от воспаления хитрости?
— Вон! — взвизгнула Тамара Ильинична, обретая дар речи. — Вон из моего дома! Подслушивала?! Шпионила?! Олег узнает — убьет тебя!
— О, Олег узнает, — кивнула Марина, доставая телефон. — Он узнает всё. Прямо сейчас. И про операцию, и про швейцарскую сетку, и про гарнитур к весне.
Она подняла телефон, демонстрируя экран с аудиофайлом.
— Одна кнопка, Тамара Ильинична. И этот файл улетит Олегу. И не только ему. Я его всей родне разошлю. И тете Гале в Саратов, и дяде Мише. Пусть послушают, как бедная вдова последнего сына обирает ради курорта для бездельника.
Свекровь побелела. Тетя Галя была главным сплетни-радио семьи, и позора Тамара Ильинична боялась больше смерти.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей, гадина. Прокляну!
— Деньги на стол, — жестко сказала Марина. — Все. До копейки. Те пятьдесят, что Олег привез. И еще тридцать — за мои нервы и моральный ущерб. И за подарки детям, которые вы заставили сдать.
— У меня нет еще тридцати! — взвыла свекровь.
— Найдутся. В кубышке посмотрите. Или у Витеньки в карманах потрясите. Время пошло. Минута. Или файл уходит в семейный чат.
Витенька затравленно посмотрел на мать, потом на Марину.
— Мам, отдай... Она же психованная, она отправит.
Тамара Ильинична дрожащими руками сгребла со стола купюры Олега и швырнула их в сторону Марины. Бумажки разлетелись веером, падая на грязный пол.
— Подавись! Чтоб они тебе поперек горла встали! А больше не дам! Нету!
— Есть, — спокойно сказала Марина, не нагибаясь. — В серванте, в чайнике. Вы всегда там прячете. Витя, доставай.
— Не смей трогать чайник! — заорала свекровь, вскакивая.
Но Марина уже нажала кнопку «Отправить» в мессенджере — не в общий чат, а пока только себе в «Избранное», для вида. Звук отправки сообщения прозвучал как выстрел.
— Ладно! Ладно! — Тамара Ильинична метнулась к серванту, гремя хрусталем. Она вытащила пухлый конверт. — На! Забирай! И чтоб ноги твоей здесь не было! Ты мне больше не невестка! Знать тебя не хочу!
Она швырнула конверт прямо в лицо Марине. Угол конверта больно царапнул щеку, но Марина даже не моргнула. Она наклонилась, неторопливо собрала рассыпанные деньги, пересчитала, сунула конверт в карман.
— А я и не набиваюсь в дочери, — сказала она. — И запомните: если вы еще хоть раз попросите у Олега хоть копейку... если хоть раз симулируете инфаркт, инсульт или родильную горячку... это запись услышат все. Включая налоговую, Витенька. Ты же налоги со своих «бизнесов» не платишь?
Витенька побледнел и сполз по стенке.
Марина развернулась и вышла. Хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка.
Она вышла на улицу, вдохнула морозный воздух, пахнущий снегом и выхлопными газами. Сердце колотилось как бешеное, но голова была ясной. Она победила. Она вернула деньги. Она отстояла себя.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение от Олега:
*"Мариш, ты где? Мама звонила, кричала, трубку бросила. Что случилось? Ты ей деньги отдала? Она сказала, ей хуже стало..."*
Марина посмотрела на экран. Усмехнулась.
"Хуже ей стало, как же", — подумала она.
Она набрала текст: *"Я всё решила. Еду домой. Нам надо серьезно поговорить. Купи шампанское"*.
Она села в автобус, прижимая к груди сумку с деньгами. Ей казалось, что самое страшное позади. Что она поставила точку.
Но когда она вошла в квартиру, то увидела в прихожей чужие ботинки. Огромные, грязные берцы 45-го размера. И мужскую куртку, пахнущую дешевым табаком и чем-то кислым.
Из кухни доносился голос Олега — растерянный, испуганный. И другой голос — грубый, хриплый, незнакомый:
— ...Короче, мужик. Твоя мать расписку дала. Под залог квартиры. Срок вышел вчера. Либо бабки, либо выметайтесь. Квартирка-то на неё записана, но прописаны вы все тут. Так что...
Марина застыла в дверях. Рука в кармане сжала конверт с деньгами, которые она только что с боем вырвала у свекрови. Там было восемьдесят тысяч.
— Сколько? — услышала она дрожащий голос мужа.
— Триста штук. С процентами — триста пятьдесят. Сегодня. Или завтра придут ребята и выкинут вас в окно вместе с ёлкой.
Марина медленно прислонилась спиной к холодной стене прихожей. Пазл сложился. Египет. Операция. Истерика. Свекровь не просто хотела на море. Она пыталась сбежать. Сбежать от долгов, которые наделала, чтобы спасти очередную аферу Витеньки, а теперь коллекторы пришли не к ней, а к ним. Потому что адрес Олега она указала как свой фактический.
Грубый мужик вышел в коридор, увидел Марину. Ухмыльнулся беззубым ртом:
— О, хозяйка! Ну что, касса приехала? Платить будем, или хату палить?
Марина поняла: война не закончилась. Она только началась.
****
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.