— Ты контейнеры с холодцом крышками плотнее прижми. В багажнике на поворотах мотает, — буднично бросил Гена, не оборачиваясь.
Он стоял посреди гостиной, склонившись над разобранной искусственной елью. Пластиковые иголки сыпались на ковер, цеплялись за его шерстяные носки. Звук, с которым он стягивал мохнатые лапы скотчем, напоминал скрежет пенопласта по стеклу — противный, вызывающий зуд где-то в затылке.
Вера замерла в дверях кухни. В руках у неё было мокрое полотенце — она только что вытерла со стола муку.
— Какой багажник? — спросила она. Голос сел, получился глухим, как из бочки. — Гена, мы же договорились. Холодец застывает на балконе. Завтра тридцать первое. Мы его завтра резать будем.
Гена выпрямился. Лицо у него было красное от натуги — нижние ветки ёлки никак не хотели влезать в коробку. Он наконец посмотрел на жену. Взгляд был такой, каким обычно смотрят на заевший замок в куртке: смесь раздражения и усталой необходимости что-то делать.
— Вот именно, Вера. Завтра тридцать первое. Поэтому я еду сегодня. Чтобы завтра с утра у мамы уже был праздник. А то она звонила, плачет. Давление, говорит, скачет, настроение ноль. Ёлку нарядить некому.
Он дернул коробку, картон треснул.
— А мы? — Вера шагнула в комнату. Ноги вдруг стали ватными, пришлось опереться рукой о спинку дивана. — Гена, мы же... Я икру купила. Твою любимую, кету. Шампанское в холодильнике. Мы же хотели вдвоем. Ты обещал.
— Ой, давай без этого, — он махнул рукой, словно отгонял назойливую муху. — Без драм. Икру давай сюда, кстати. Маме полезно, белок, витамины. А ты себе еще купишь, магазин под боком, работает до девяти.
Вера смотрела, как он продолжает свои сборы, и реальность происходящего доходила до неё толчками, как плохой интернет. Он не просто ехал помочь матери. Он упаковывал их праздник. Весь, целиком.
На полу уже стояли две клетчатые сумки. Из одной торчал край нарядной скатерти — той самой, с золотой каймой, которую Вера берегла для особых случаев. В другой звякало стекло.
— Ты и фужеры забрал? — тихо спросила она.
— У мамы старые, мутные какие-то. А там, может, тетя Люба зайдет, перед людьми неудобно из граненых стаканов пить.
— Тетя Люба? — Вера почувствовала, как в груди начинает печь. — То есть у мамы собираются гости?
— Ну не гости... Так, свои.
Гена наконец запихнул ёлку в коробку и начал обматывать её скотчем. Вжик. Вжик. Вжик. Звук разрезал тишину квартиры на ломти.
— Ёлку мы поставим у мамы, — сообщил он, отрывая ленту зубами. — А ты оставайся дома одна. Отдохнешь хоть. Ты же вечно ноешь, что устаешь на работе, что ноги гудят. Вот и лежи, смотри свои сериалы. Тишина, покой. Мечта же.
Он говорил это так уверенно, словно делал ей щедрый подарок. Словно это не он оставлял её в пустой квартире в новогоднюю ночь, а выписывал путевку в санаторий.
Вера молча развернулась и пошла на кухню. Ей нужно было что-то делать руками, иначе её бы разорвало. Она подошла к плите, где в огромной кастрюле доходила картошка для салата. Вода бурлила, крышка подпрыгивала, выплевывая горячие брызги на чистую эмаль.
Она выключила газ. Тишина на кухне стала звенящей, только холодильник привычно урчал в углу.
Двадцать пять лет. Четверть века она старалась быть удобной. "Верочка, потерпи, у мамы сложный характер". "Верочка, ну промолчи, она же пожилой человек". "Верочка, давай в этот раз к ней, а в следующем году точно сами".
Следующий год так и не наступал.
Гена вошел на кухню по-хозяйски, громко топая пятками. Открыл холодильник, начал выставлять банки на стол. Огурцы, маринованные грибы, кусок буженины, который Вера запекала три часа в фольге.
— Пакеты где прочные? — спросил он, не глядя на неё. — А то эти рвутся вечно.
Вера стояла у раковины, сжимая край столешницы так, что пальцы побелели.
— Гена, — сказала она, глядя на кафельную плитку. На одной плитке была трещина, похожая на молнию. Вера знала эту трещину наизусть. — Оставь буженину. Я её для нас делала.
— Мама любит буженину, — безапелляционно заявил он, запихивая мясо в пакет. — А тебе вредно, холестерин. Ты же сама говорила, что похудеть хочешь. Вот и повод. Разгрузочная ночь.
Он хмыкнул собственной шутке.
Вера медленно повернулась. Внутри у неё что-то щелкнуло. Не громко, не пафосно, как в кино, а глухо, как перегорает старая лампочка в подъезде.
— Ты предлагаешь мне в новогоднюю ночь сидеть на диете в пустой квартире, пока вы там будете жрать мой холодец и пить мой коньяк?
Гена замер с банкой грибов в руке. Нахмурился.
— Чего ты начинаешь? "Жрать"... Грубо, Вера. Некрасиво. Мать — святое. У неё, может, последний Новый год.
— Она это говорит последние пятнадцать лет, — отрезала Вера. — И каждый раз здоровье у неё такое, что космонавты позавидуют. В прошлом году она на даче три грядки под клубнику перекопала, пока я с радикулитом лежала.
— Не завидуй здоровью матери, — голос Гены стал жестким, металлическим. — Грех это. Всё, давай без истерик. Мне еще ехать через весь город, пробки девять баллов.
Он сгреб продукты со стола.
— Салатницу с оливье давай. Ту, большую.
Вера смотрела на него и видела чужого человека. У него была щетина на подбородке, которую он поленился сбрить. Растянутые на коленях домашние штаны, в которых он собирался ехать к маме, чтобы там переодеться в парадное. Он был здесь, но его уже здесь не было. Он уже мыслями сидел за маминым столом, нахваливал мамины (на самом деле Верины) соленья и слушал рассказы о том, какая у него плохая жена.
— Салат не готов, — соврала она. — Я еще не нарезала.
— Так нарежь! — он глянул на часы. — Я пока сумки снесу в машину, вернусь за салатом. Давай, Вер, по-быстрому. Картошка сварилась, колбаса в холодильнике. Я знаю, ты умеешь, когда хочешь.
Он схватил две сумки и коробку с ёлкой.
— И это... пульт от телевизора запасной найди. У мамы кнопки западают, она "Голубой огонек" переключать не может.
Дверь хлопнула. Сквозняк качнул шторы на кухне.
Вера осталась одна.
На столе сиротливо стояла кастрюля с картошкой. В мойке лежала гора немытой посуды после готовки. Запах вареных овощей, который раньше казался уютным, предпраздничным, теперь вызывал тошноту.
"Оставайся дома одна".
Она подошла к окну. Стекло запотело от кухонного жара. Вера провела пальцем, рисуя неровную линию. Внизу, у подъезда, пикнула сигнализация. Гена открывал багажник их "Тойоты". Машина была общая, кредит платили вместе, но руль Вера видела только когда Гена выпивал на даче.
Он грузил ёлку. С трудом запихивал коробку, пинал её ногой. Потом начал укладывать сумки.
Вера отошла от окна. Взгляд упал на большую эмалированную миску, стоящую на подоконнике, накрытую полотенцем. Там был Оливье. Готовый. Нарезанный идеальными кубиками, как она любила. Только заправить майонезом. Три килограмма.
Он сказал нарезать по-быстрому. Он думал, она сейчас кинется чистить горячую картошку, обжигая пальцы, чтобы успеть к его возвращению.
Вера взяла миску. Тяжелая.
В прихожей заскрежетал ключ в замке. Гена вернулся быстро, лифт, видимо, стоял на этаже.
— Ну что? Готово? — крикнул он из коридора, не разуваясь. — Слушай, там сосед машину подпер, мне выезжать надо срочно, пока он не ушел. Давай бегом!
Вера вышла в коридор с миской в руках.
— О, отлично, — Гена протянул руки. — Майонез я сам добавлю, у мамы есть. Давай.
Вера смотрела на него. На его нетерпеливое лицо. На капли талого снега на плечах куртки.
— Нет, — сказала она.
— Что "нет"? — не понял он.
— Салата не будет.
Гена моргнул. Его брови поползли вверх, собираясь в недоуменную складку на переносице.
— Вер, ты чего? Перегрелась у плиты? Давай сюда миску, мне ехать надо. Мать ждет.
— Пусть ждет, — Вера прижала миску к себе. — Салат останется здесь. И буженина. И я.
— Ты... — он задохнулся от возмущения, шагнул к ней, протягивая руки, словно собирался отобрать еду силой. — Ты совсем сдурела? Это для стола! Там люди будут! Ты меня перед родней опозорить хочешь? "Приехал сынок с пустой тарой"?
— Ты забрал икру. Забрал ёлку. Забрал скатерть. Хватит с тебя, — голос Веры дрожал, но руки держали миску крепко. — Уходи, Гена.
— Ах так? — он зло сузил глаза. — Ну и сиди. Давись своим салатом в одиночку. Только смотри, Вера. Я ведь могу и не вернуться первого. Останусь у матери на каникулы. Подумай хорошенько.
Это была его любимая угроза. Обычно после этих слов Вера сдавалась, начинала извиняться, собирать ему с собой носки и рубашки.
— Иди, — тихо сказала она.
Гена сплюнул на коврик.
— Дура. Просто эгоистичная дура.
Он развернулся, схватил с полки ключи от машины и выскочил в подъезд. Дверь грохнула так, что с вешалки упала ложка для обуви. Звон металла о плитку прозвучал как выстрел.
Вера стояла в коридоре, прижимая к животу таз с салатом. Ноги тряслись. Она слушала, как гудит лифт, увозящий её мужа и её праздник.
Потом медленно пошла на кухню. Поставила миску на стол. Сняла полотенце. Салат пах свежим огурцом и вареной колбасой. Запах детства, запах надежды.
Она села на табуретку. Силы кончились. Просто вытекли, как вода из дырявого ведра.
В квартире было тихо. Только тикали часы в виде чайника на стене. Тик-так. Тик-так. Тридцать первое декабря приближалось неумолимо, как асфальтовый каток.
Вера сидела и смотрела в одну точку. На столе, рядом с сахарницей, лежал чек из "Ленты". Вчерашний. Икра, коньяк, мандарины... Сумма приличная. Половина её аванса.
Она вдруг поняла, что голодна. С утра ничего не ела, всё готовила, пробовала только на соль.
Вера взяла ложку. Зачерпнула салат прямо из миски, без майонеза, сухой. Прожевала. Вкусно. Картошка не разварилась, горошек мягкий.
Телефон в кармане фартука коротко вибрировал уже минут пять, но она не слышала. Теперь вибрация стала настойчивой. Длинный звонок.
На экране высветилось: "Тамара Ильинична".
Вера закрыла глаза. Сбрасывать нельзя — будет звонить на домашний, потом соседям, поднимет панику.
— Да, — сказала она в трубку, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Вера! — голос свекрови был бодрым, звонким, никакого намека на давление. — Вы где там застряли? Люба уже пришла, холодец требует, а Гены всё нет! Он трубку не берет!
— Он выехал, Тамара Ильинична. Минут двадцать назад.
— Двадцать? — в трубке повисла пауза. — Странно. От вас до нас ехать всего ничего, пробки только в центре. Ладно. Ты, я так поняла, не приедешь?
— Гена сказал, вы хотите отметить узким кругом.
— Ой, ну не начинай, — фыркнула свекровь. — "Узким кругом"... Просто места мало, ты же знаешь. А Гена сказал, ты приболела. Кашляешь. Нам тут бациллы не нужны, у Любы внуки маленькие будут завтра.
Вера сжала телефон.
— Внуки?
— Ну да, Любиной дочки. И... ой, всё, в дверь звонят! Наконец-то!
Связь оборвалась.
Вера положила телефон на стол. Значит, Гена сказал, что она больна. Заразная. Поэтому её не взяли. Не потому что "отдохни", а потому что она там лишняя, опасный элемент для чьих-то внуков.
Она встала, подошла к окну. На улице стемнело. Город мигал гирляндами, люди тащили пакеты с мандаринами, кто-то уже запускал петарды во дворе.
Надо было выпить. Не чаю, а чего-то покрепче.
Вера открыла навесной шкафчик, где у них был "бар". Пусто. Гена выгреб всё. Даже начатую бутылку водки, которую держали для компрессов.
— Вот же жлоб, — сказала она вслух. Слово прозвучало чуждо, но правильно.
Оставалась одна надежда — заначка. Гена прятал деньги в книгах, а Вера — бутылку хорошего вина в глубине шкафа с постельным бельем, между пододеяльниками. На "черный день".
День был чернее некуда.
Она пошла в спальню, открыла шкаф. Запах лавандового саше и чистого хлопка немного успокоил. Рука нырнула в стопку белья, нащупала прохладное стекло.
Есть.
Вера достала бутылку, штопор и пошла в зал. Включила телевизор — просто для фона, чтобы перебить тишину. Там шел какой-то старый советский фильм, "Карнавальная ночь". Людмила Гурченко пела про пять минут.
Вера налила вино в простую чайную кружку — фужеры-то уехали. Сделала глоток. Терпко. Тепло разлилось по венам, немного отпустило зажатые плечи.
И тут её взгляд упал на пол, туда, где еще час назад стояла ёлка.
На ковре что-то блестело.
Вера наклонилась. Это был маленький серебряный брелок. В виде половинки сердца. Гена носил такой на связке ключей от дачи. Вторую половинку, по идее, должна была носить она, но он сказал, что потерял её года три назад.
Видимо, брелок соскочил с кольца, когда он впопыхах хватал ключи от машины.
Вера повертела вещицу в руках. Обычная дешевая безделушка. На обратной стороне была гравировка. Буквы мелкие, стертые, но прочитать можно.
Она поднесла брелок к свету люстры.
"Моему Зайцу. 2023".
Рука Веры дернулась, вино выплеснулось на ковер темным пятном.
Двадцать третий год. Это не старый брелок. Это новый. И она — точно не "Заяц". Гена называл её Верой, Верунчиком, иногда "Мать" (когда говорил о ней с сыном, который учился в другом городе), но никогда — "Зайцем".
В голове зашумело. Пазл складывался, но картинка получалась уродливая.
"У мамы собираются свои".
"Любиной дочки внуки".
"Ты болеешь, сиди дома".
Забранные лучшие продукты. Икра. Коньяк.
Вера вскочила. Её вдруг охватила не обида, а злая, холодная решимость. Она должна знать. Прямо сейчас.
Она схватила телефон. Набрала номер сына.
— Але, мам? С наступающим! — Артем ответил сразу, на фоне играла громкая музыка. — Ты чего звонишь? Случилось чего?
— Тёма, привет. Слушай, а ты бабушке звонил? Поздравлял?
— Ну да, утром еще. А что?
— Она не говорила, кто у неё сегодня будет? Отец сказал, тетя Люба с внуками...
— Какая тетя Люба? — Артем засмеялся. — Мам, ты чего? Тетя Люба в санатории в Ессентуках, она вчера фотки в Инстаграм выкладывала.
Сердце Веры пропустило удар.
— Точно?
— Ну конечно. Там у неё процедуры, грязи. Она до Рождества там. А у бабушки... погоди, она говорила, что к ней соседка зайдет, баба Валя, и всё. Она вообще жаловалась, что отец не приедет. Сказал, что вы с ним на турбазу уезжаете.
Земля ушла из-под ног. Вера опустилась на диван, прямо на пятно от вина.
— На турбазу? — переспросила она шепотом.
— Ну да. "Лесная сказка" или как там... Я еще удивился, вы же домоседы. Папа сказал, сюрприз тебе сделал. А вы что, не поехали? Вы дома?
— Мы... мы собираемся, Тём. Я просто уточнить хотела. Ладно, беги, развлекайся.
Она сбросила вызов.
Телефон в руке стал горячим.
Значит, так.
Матери он сказал, что мы на турбазе.
Мне сказал, что он у матери.
Тете Любе вообще не звонил.
А сам забрал ёлку, икру, коньяк и поехал... Куда? В "Лесную сказку"? С кем? С "Зайцем"?
Вера посмотрела на брелок, который всё еще сжимала в кулаке. Металл врезался в кожу.
Ярость поднялась в ней горячей волной, выжигая слезы, которые так и не успели потечь. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет она стирала его носки, терпела его маму, экономила на себе, чтобы купить ему хорошую зимнюю резину.
И теперь она сидит одна, с тазиком салата, а он везет её ёлку и её шампанское какому-то "Зайцу".
— Ну уж нет, — сказала Вера в тишину квартиры.
Она встала. Подошла к окну. "Тойоты" во дворе уже не было.
Но у Гены была одна особенность. Он был патологически жадным до интернета. У них был семейный тариф, и он подключил функцию "Где дети", чтобы следить за Артемом, пока тот был в школе. Артем вырос, функцию не отключили, просто забыли. И Гена, будучи администратором группы, сам себя тоже не скрывал — зачем, он же честный семьянин.
Вера дрожащими пальцами открыла приложение оператора.
"Поиск абонентов".
Карта города загружалась мучительно медленно.
Вот синяя точка — это она. Дома.
Вот зеленая точка — Артем. В общежитии в Питере.
А вот красная точка — "Муж".
Он не ехал к маме. Мама жила в Заречном районе, на севере.
Красная точка двигалась на юг. Быстро. По трассе. В сторону элитного коттеджного поселка "Сосновый бор", где сдавались домики посуточно.
Вера смотрела на экран, и в голове у неё зрел план. Безумный, злой план.
Она не будет сидеть и плакать.
Она не будет звонить и устраивать истерику по телефону, чтобы он просто выключил трубку.
Она перевела взгляд на ключи, висящие в прихожей. Ключи от старой "Нивы" её отца, которая стояла в гараже уже два года. Отец умер, машину хотели продать, но Гена всё тянул — "пригодится для рыбалки". Аккумулятор там, наверное, сдох, но у соседа, дяди Миши, есть пусковое.
Вера схватила телефон.
Набрала номер соседа.
— Дядя Миш? С наступающим. Вы не спите? Мне нужна ваша помощь. Срочно. И... у вас есть канистра бензина?
Через полчаса Вера выходила из подъезда. На ней был старый пуховик, в кармане — тот самый брелок-сердце, а в сумке — не оливье, а кое-что потяжелее: молоток для отбивания мяса. Она не собиралась никого бить, нет. Но с ним было спокойнее.
Гараж встретил запахом бензина и сырости. "Нива" стояла, покрытая слоем пыли, похожая на спящего зверя.
— Ну что, родная, — прошептала Вера, гладя холодный капот. — Давай, не подведи. Мы едем на праздник.
Дядя Миша, кряхтя, подцепил "крокодилы" к клеммам.
— Верка, ты куда на ночь глядя? Метель обещают.
— Я за ёлкой, дядя Миш. За своей ёлкой.
Двигатель чихнул, кашлянул и вдруг взревел, заполняя гараж сизым дымом.
Вера села за руль. Включила фары. Желтый свет выхватил из темноты ворота гаража.
Она никогда не любила водить зимой. Боялась гололеда.
Но сейчас страха не было. Была только цель.
Красная точка на карте остановилась. "Сосновый бор", улица Лесная, дом 8.
Вера включила передачу. "Нива" дернулась и выкатилась в снежную ночь.
— Ёлку мы поставим у мамы, значит? — прошипела Вера, сжимая руль. — Ну-ну.
Она ехала возвращать не мужа. Она ехала возвращать себя. И, возможно, по пути устроить самый незабываемый фейерверк в жизни Гены.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.