— Серёж, ты глухой или притворяешься? Я третий раз спрашиваю: где горошек?
Ирина с размаху опустила нож на доску, отчего половинка варёной картофелины отскочила и покатилась по столешнице. На кухне было душно, пахло варёной морковью и хлоркой — Ирина с утра надраивала раковину, чтобы к приходу детей всё блестело.
Сергей сидел в зале, уткнувшись в телефон. Звук включённого телевизора — какая-то бесконечная новогодняя музыкальная муть — перекрывал шум воды на кухне. Он даже голову не повернул.
— Ну? — Ирина вытерла руки о передник, вышла в коридор. — Я список тебе писала. Чёрным по белому: горошек «мозговых сортов», две банки. Ты что принёс?
— В пакете смотрела? — буркнул муж, не отрываясь от экрана. Палец его нервно дергался, пролистывая ленту.
— Смотрела. Там кукуруза. Две банки кукурузы, Серёжа. В оливье. Ты издеваешься?
Он наконец поднял глаза. Взгляд был мутный, расфокусированный, как у человека, который не спал сутки или выпил лишнего. Но бутылка коньяка стояла в баре нетронутая, Ирина проверяла.
— Какая разница, Ир? — голос у него был странный, скрипучий. — Ну положи кукурузу. Эксперимент будет.
— Какой к чёрту эксперимент? Ленка с мужем приедут через три часа. У меня заливное не схватилось, а ты мне тут эксперименты предлагаешь? Иди в магазин. Бегом.
Сергей медленно, слишком медленно для предпраздничной суеты, поднялся с дивана. Обычно он начинал ворчать, искать причины не идти, жаловаться на колени или погоду. А тут встал молча. Плечи как-то неестественно опущены, будто пиджак на вешалке висит, а тела внутри нет. Прошёл мимо неё в коридор, задел плечом косяк, даже не чертыхнулся.
Ирина смотрела ему в спину. Куртка на нём сидела мешком, хотя покупали осенью, вроде по размеру была. Похудел он, что ли? За последний месяц она на него толком и не смотрела — отчёты годовые, проверка налоговой, у Ленки ипотека, у самой давление скачет. Живут как соседи в коммуналке: «доброе утро», «передай соль», «выключи свет».
— Карту возьми, — крикнула она вдогонку, когда замок щёлкнул.
Дверь захлопнулась.
Ирина выдохнула, провела ладонью по лицу. Надо успокоиться. Новый год всё-таки. Пятьдесят два года, а всё носится как угорелая, чтобы стол ломился, чтобы «как у людей».
Она вернулась на кухню, механически дорезала картошку. Кукуруза... Скажет тоже. Взгляд упал на часы. Три часа дня. Надо достать ёлку, точнее, коробку с игрушками. Ёлку Сергей поставил вчера — искусственную, старую, ещё с девяностых. Стоит в углу зала, пыльная, растопыренная, как облезлый кот.
Ирина вымыла руки, пошла в зал. Включила гирлянду — половина лампочек не горела.
— Ну конечно, — прошипела она. — «Я починил, Ира, не гунди». Починил он.
Она полезла под нижние ветки, чтобы поправить тройник. Ковролин там был примят, иголки от старой, настоящей ёлки, кажется, ещё с прошлого года застряли в ворсе — пылесос не брал.
Рука наткнулась на что-то твёрдое.
Картон.
Ирина нахмурилась. Подарки они с Сергеем давно друг другу под ёлку не клали — просто переводили деньги на карту или покупали что-то нужное в дом. В прошлом году — мультиварку, в позапрошлом — новый матрас. Романтика умерла где-то между выплатой кредита за машину и её, Ирининым, климаксом.
Она потянула предмет на себя.
Это была обычная обувная коробка. Не праздничная, не обклеенная блестящей бумагой. Серая, потёртая по углам, с логотипом какой-то дешёвой обувной сети. Крышка прихвачена скотчем, грубо, в несколько слоёв, так, что уголок плёнки торчал и лип к пальцам.
— Что за хлам? — пробормотала она.
На крышке белел приклеенный лист бумаги. Обычный, из принтера, сложенный вчетверо. На нём маркером, жирно, с нажимом, так что бумага почти прорвалась, было написано:
*«Не открывай сейчас. Завтра узнаешь всю правду».*
Ирина замерла. В квартире было тихо, только бубнил телевизор и холодильник на кухне периодически вздрагивал, набирая обороты.
Она сидела на корточках, держа коробку в руках. Вес небольшой. Внутри что-то перекатывалось — не тяжёлое, но глухое. Не стекло.
Первая мысль была дурацкая, спасительная: розыгрыш. Ленка с мужем подсуетились? Да нет, у Ленки ключей нет, а домофон не звонил. Сергей?
Ирина усмехнулась, но губы вышли кривыми. Сергей и розыгрыши — вещи несовместимые. Его максимум юмора — это переслать бородатый анекдот в Ватсапе.
Тогда что?
«Завтра узнаешь всю правду».
Какую правду?
Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начал раскручиваться холодный тугой узел. Не страх даже, а какое-то гадкое, липкое предчувствие. Как тогда, десять лет назад, когда позвонили из больницы и сказали про маму. Ты ещё не знаешь, что случилось, но тело уже знает — жизнь треснула.
Она повертела коробку. Скотч был свежий, прозрачный. Под ним виднелась щель. Если поддеть ногтем...
Щёлкнул замок входной двери.
Ирина дёрнулась так резко, что чуть не опрокинула ёлку. Пластиковые ветки качнулись, звякнула единственная повешенная игрушка — стеклянный космонавт. Она судорожно, как школьница, пойманная с сигаретой, пихнула коробку обратно, в самую глубь, за крестовину подставки, и прикрыла мишурой.
— Купил! — голос Сергея из коридора прозвучал неожиданно бодро. — И горошек, и хлеб, и мандарины ещё взял, мелкие, как ты любишь.
Ирина поднялась, отряхивая колени. Ноги были ватными.
— Молодец, — выдавила она. Голос сел, пришлось откашляться. — Раздевайся. Салат резать надо.
Сергей зашёл в комнату. Щёки красные с мороза, глаза блестят. Слишком блестят. Он выглядел возбуждённым, суетливым.
— Ир, ты чего такая? Бледная какая-то. Давление?
Он подошёл, хотел положить руку ей на лоб. Ирина отшатнулась. Само собой получилось, рефлекторно.
— Нормально всё. Устала просто.
Она смотрела на него и видела незнакомца. Тридцать лет вместе. Она знает, как он храпит, как он стрижёт ногти на ногах, разбрасывая их по ванной, как он морщится, когда пьёт горячий чай. А сейчас она смотрела на его руки — крупные, с въевшейся в кожу грязью от гаражной возни (хотя в гараже он не был месяц) — и думала: это ты положил?
Что там?
— Серёж, — она старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал. — Ты под ёлку ничего не клал?
Он застыл. Снимал шарф, и так и замер с шарфом в руках. Взгляд метнулся в угол, где стояла ёлка, потом вернулся к Ирине. На секунду, всего на долю секунды, в его глазах промелькнуло что-то... Ужас? Жалость? Злорадство?
— Нет, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка вышла резиновой, натянутой на череп. — А что, Дед Мороз приходил?
— Да нет... Показалось.
Он быстро, слишком быстро отвернулся и пошёл на кухню.
— Я чайник поставлю! Тебе сделать?
Ирина осталась стоять посреди комнаты. Она чувствовала, как эта коробка под ёлкой фонит, словно кусок урана. Излучает невидимую отраву, которая уже поползла по квартире, пропитывая ковры, шторы, оливье на кухне.
Вечер превратился в пытку.
Приехали Лена с Пашей. Лена, как всегда, тараторила без умолку — про работу, про новый фитнес-клуб, про то, что Паша опять забыл записать ребёнка к стоматологу. Внук, пятилетний Артёмка, носился по квартире, сшибая углы.
— Мам, ты чего такая квёлая? — Лена жевала бутерброд с икрой, сидя на подлокотнике дивана. — Платье надела, а лицо как на похоронах.
— Голова болит, — соврала Ирина. Она сидела за столом, сжимая ножку бокала так, что пальцы побелели.
Сергей был душой компании. Он шутил, подливал зятю коньяк, рассказывал какие-то байки про соседей. Он был... идеальным. Слишком идеальным. Обычно он сидел букой, ждал, когда можно будет уйти в спальню. А тут — сыпал тостами, комплименты Лене говорил.
Ирина наблюдала за ним. Она видела, как у него дрожат руки, когда он накладывает салат. Видела, как он каждые пять минут проверяет телефон, но не отвечает на сообщения, а просто смотрит на экран и гасит его.
И каждый раз, когда кто-то подходил к ёлке, у Ирины внутри всё обрывалось.
— О, бабуль, а подарки когда? — Артёмка полез под ёлку.
— Не трогай! — рявкнула Ирина.
В комнате повисла тишина. Даже телевизор, казалось, притих.
— Мам? — Лена удивлённо подняла бровь. — Ты чего на ребёнка орёшь?
— Там... там стекло, — быстро нашлась Ирина. — Я игрушку разбила старую, осколки не успела собрать. Не лезь туда, Тёма. Завтра. Всё завтра.
Сергей сидел, уставившись в свою тарелку. Он не поднял головы, но Ирина видела, как на его виске пульсирует жилка. Он знал. Он точно знал, что она видела коробку. И он молчал.
Это молчание было страшнее любых криков. Это был сговор. Он играл в какую-то игру, правила которой Ирине не сообщили.
Ближе к одиннадцати, когда куранты по телевизору ещё только готовились бить в других часовых поясах, Ирина поймала мужа в коридоре. Он выходил из туалета, пахнущий табаком — курил в вытяжку, хотя она сто раз просила этого не делать.
— Что в коробке? — спросила она шёпотом, прижав его к стене вешалкой с пуховиками.
— В какой коробке? Ира, ты выпила, что ли?
— Не ври мне! — она схватила его за лацкан рубашки. Ткань была влажной от пота. — Я нашла её. «Завтра узнаешь правду». Какую правду, Серёжа? У тебя баба? Ты деньги проиграл? Ты болен? Говори сейчас!
Он перехватил её руку. Ладонь у него была холодная и липкая.
— Тише ты, дети услышат, — прошипел он. Глаза его бегали. — Ира, перестань истерить. Ничего там нет. Сюрприз это. Просто сюрприз.
— Сюрпризы в обувные коробки со скотчем не прячут. И записки такие не пишут.
— Какой был скотч, таким и замотал! — он вдруг разозлился, оттолкнул её руку. — Всё, отстань. Новый год. Дай хоть раз по-человечески посидеть.
Он ушёл в комнату, громко топая.
Ирина прислонилась к стене. В зеркале напротив отражалась старая, уставшая женщина с потёкшей тушью и безумным взглядом. «Завтра», — стучало в висках. До завтра ещё вечность.
Бой курантов она пропустила. Все чокались, кричали «Ура», жгли бенгальские огни. Дым ел глаза. Ирина механически подняла бокал, сделала глоток. Шампанское показалось тёплым и кислым, как прокисший компот.
— С Новым годом, мамуля! — Лена чмокнула её в щёку. — Пусть всё плохое останется в старом!
«Оно не осталось, — подумала Ирина, глядя на мужа, который опрокидывал стопку водки, не закусывая. — Оно только начинается».
Гости ушли в два ночи. Лена хотела помочь с посудой, но Ирина выгнала её: «Езжайте, такси ждёт, сама справлюсь». Ей нужно было остаться одной.
Сергей сразу ушёл в спальню. «Я спать, сил нет», — бросил он и закрыл дверь. Ключ в замке не повернулся, но Ирина знала — он не спит.
Она осталась в гостиной. Гора грязной посуды на столе, засохшие корки мандаринов, пятно от вина на скатерти. Гирлянда на ёлке мигала синим-красным-синим-красным, гипнотизировала.
Ирина села на диван, прямо напротив ёлки.
Коробка лежала там, в темноте, под ветками. Чёрная дыра, притягивающая взгляд.
Посуду мыть не стала. Просто сидела и смотрела. В голове крутились варианты, один страшнее другого.
Рак? Может, он сдал анализы и скрывал? «Завтра узнаешь правду» — это значит, завтра он ляжет в больницу умирать? Тогда почему коробка? Там снимки?
Кредиты? Может, он заложил квартиру? Коллекторы звонили пару раз с незнакомых номеров, но Сергей говорил — спам. Если там документы на банкротство? Или повестка в суд?
Другая семья? Классика. Пошлая, грязная классика. Но зачем так театрально? Положил бы заявление на стол и ушёл. Зачем под ёлку?
Было в этом что-то садистское. Расчётливое. Как будто он хотел, чтобы она помучилась, поварилась в этом соку неизвестности.
В три ночи она услышала шорох. Дверь спальни скрипнула.
Ирина замерла, вжалась в диван. Свет она выключила, только гирлянда давала тусклые отсветы.
Сергей прошёл в туалет. Шаркал тапками, тяжело вздыхал. Потом на кухню. Звякнуло стекло — налил воды. Или не воды.
Потом он подошёл к двери в зал. Остановился. Ирина не дышала. Она видела его силуэт в проёме. Он стоял и смотрел в темноту, туда, где сидела она. Видел он её или нет?
— Прости, Ирка, — прошептал он. Тихо, едва слышно. Словно самому себе. — Так надо.
И ушёл.
Ирина просидела так до рассвета. Ноги затекли, спина ныла. За окном начало сереть — грязно, муторно. Первое января. Самое тихое утро в году. Город спал мёртвым сном.
В восемь утра она поняла, что больше не может.
Физически не может. Кожа чесалась, сердце колотилось где-то в горле. Будь что будет. Пусть там бомба. Пусть там отрезанная голова. Плевать.
Она встала, подошла к ёлке. Откинула мишуру.
Коробка на месте.
Ирина взяла её. Руки не слушались, пальцы были ледяными и неповоротливыми. Она вернулась на диван, поставила коробку на колени.
Подцепила край скотча. Он с противным звуком «вжик» отодрался от картона. Ещё раз. И ещё.
Крышка поддалась.
Ирина открыла коробку.
Внутри не было ни денег, ни драгоценностей, ни медицинских карт.
Сверху лежала связка ключей. Три ключа на простом металлическом кольце. Ключи были незнакомые — длинные, сувальдные, от какой-то серьёзной двери.
Под ключами — стопка бумаг, перехваченная резинкой.
И старый, кнопочный телефон «Нокиа». Чёрный, потёртый.
Ирина взяла телефон. Он был выключен. Нажала кнопку питания. Экран загорелся ядовито-зелёным светом, высветилась заставка — две руки, сплетённые вместе. Мужская и женская. Мужская рука была Сергея — она узнала шрам на большом пальце, он порезался болгаркой пять лет назад. А женская рука... Свежий маникюр, тонкие пальцы, золотой браслет. Это была не её рука.
Телефон пискнул. Пришла смс. Потом ещё одна. И ещё. Телефон начал вибрировать в её руке, как живое существо, выплёвывая сообщения одно за другим. Сыпались как из рога изобилия.
Ирина, не читая, отложила телефон. Взяла бумаги.
Сняла резинку.
Первый лист — договор купли-продажи. Дата — 20 декабря.
«Продавец: Смирнов Сергей Викторович. Объект: Квартира по адресу...»
Ирина моргнула. Буквы расплывались. Адрес был их. Их трёшка, которую они выплачивали пятнадцать лет. Единственное жильё.
«Покупатель: Власова Елена Петровна».
Кто это?
Она перевернула страницу. Акт приёма-передачи. Подпись Сергея. Подпись этой Власовой.
Ещё страница. Расписка в получении денег. Сумма огромная, но явно ниже рыночной. Срочная продажа.
Ирина почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Она дышала ртом, хватая воздух, как рыба на льду. Он продал квартиру. Пока она была на работе. Как? Без её согласия? Нотариус? Подделка?
Но это было не всё.
Под договором лежала фотография. Обычная, распечатанная на цветном принтере.
На фото был Сергей. Он стоял на фоне какого-то деревянного дома, бревенчатого, красивого. Рядом с ним стояла молодая женщина, беременная, живот уже большой, месяцев семь. Она держала Сергея под руку и смеялась. А с другой стороны...
С другой стороны стоял Паша. Муж её дочери. Зять.
Он тоже улыбался и держал руку на плече той самой беременной женщины. По-свойски. Как родной.
Ирина перевела взгляд на телефон. На экране светилось непрочитанное сообщение. Отправитель был записан как «Сынок».
Она нажала «открыть».
Текст был коротким:
*«Пап, ты ей сказал? Мы уже на вокзале. Ленке я соврал, что в командировку. Ждём тебя. Не тяни, поезд в 10:00».*
Часы на стене показывали 08:45.
В спальне скрипнула дверь.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.