Собирала я вещи в чемодан, когда Катя вошла в комнату. Стоит на пороге, бледная, руки дрожат. Я не обернулась, продолжала складывать одежду. Решение принято, больше нет сил терпеть её выходки, манипуляции, вечные истерики. Пятнадцать лет дружбы, а последние полгода превратились в ад.
– Лена, – голос у неё тихий, надломленный. – Ты правда уезжаешь?
– Правда, – отвечаю коротко. – Сегодня вечером. Квартиру сняла в другом районе, работу нашла. Всё решено.
Катя прошла в комнату, села на край кровати. Смотрю на неё краем глаза. Лицо осунувшееся, под глазами синяки. Но меня это больше не трогает. Устала я жалеть её, устала быть жилеткой для слёз, копилкой для долгов и спасательным кругом для всех её проблем.
– Лена, мне нужно тебе кое-что сказать, – произнесла она.
– Катя, всё уже сказано, – вздыхаю я. – Сколько можно? Я больше не могу так жить. Ты меня высасываешь. Деньги берёшь и не отдаёшь, постоянно втягиваешь в свои истории с мужиками, психуешь по любому поводу. Мне надо уходить. Мне надо жить своей жизнью.
– Я знаю, – кивает она. – Ты права. Но выслушай меня. Пожалуйста. Последний раз.
Я остановилась, повернулась к ней. Смотрю. Сидит, голову опустила, пальцы на коленях сжала. Что-то в её позе настораживает.
– Говори, – разрешаю я. – Только быстро. Такси через час приедет.
Катя подняла голову, посмотрела мне в глаза. И вдруг сказала:
– Я умираю.
Я замерла. Чемодан из рук едва не выронила. Стою, смотрю на неё, не понимаю, что услышала.
– Что? – переспрашиваю.
– Я умираю, – повторяет она тихо. – Рак. Четвёртая стадия. Врачи дают месяца три, может, полгода.
Села я на стул, ноги подкосились. Не может быть. Не верю. Это очередная манипуляция, очередная попытка удержать меня.
– Катя, хватит, – говорю строго. – Не надо так. Это перебор даже для тебя.
Она полезла в карман, достала какие-то бумаги. Протянула мне. Беру, смотрю. Медицинские документы. Заключение онколога. Читаю строчки, а внутри холодеет. Диагноз. Стадия. Прогноз. Всё настоящее.
– Господи, – шепчу я. – Катя, это правда?
Она кивает. По щекам слёзы текут.
– Узнала месяц назад. Хотела сказать раньше, но не могла. Боялась. Думала, вдруг ошибка, вдруг что-то изменится. Но нет. Ничего не меняется. Только хуже становится.
Сижу я, документы в руках держу, читаю снова и снова. Не может быть. Катя. Моя Катя. Тридцать два года. Умирает.
– Почему ты не сказала? – спрашиваю, голос дрожит. – Почему молчала?
– Не знала как, – всхлипывает она. – Ты и так на меня злилась. Думала, если скажу, ты решишь, что манипулирую. Вот и молчала. А теперь вижу, что ты уезжаешь, и поняла, что надо сказать. Иначе не простишь себе потом.
Встала я, подошла к окну. Смотрю во двор, а внутри всё переворачивается. Я собиралась уехать. Оставить её. Начать новую жизнь. А она умирает. И молчала. Терпела одна.
– Катя, – поворачиваюсь к ней. – Зачем ты мне это говоришь сейчас? Когда я уже всё решила, всё приготовила?
Она вытерла слёзы, посмотрела на меня:
– Потому что я знала, что ты не сможешь уйти после этого. Ты добрая, Лена. Ты не бросишь умирающего человека. Даже если этот человек выносил тебе мозг последние полгода.
Права она. Чёртова правда. Не смогу я уйти. Не смогу оставить её одну с таким диагнозом. Даже если она меня достала. Даже если я устала. Села я обратно на стул, голову руками обхватила.
– Ты манипулируешь мной, – говорю тихо. – Опять манипулируешь.
– Манипулирую, – соглашается она. – Но это правда, Лена. Я действительно умираю. И мне страшно. Очень страшно. Я не хочу умирать одна.
Сижу я, молчу. Думаю. С одной стороны, я готовилась уйти. Устала от неё. С другой стороны, как я могу уйти сейчас? Когда она обречена? Когда ей осталось так мало времени?
– Где твои родители? – спрашиваю. – Почему ты им не сказала?
– Сказала, – отвечает Катя. – Мама в шоке. Отец не верит, требует ещё обследование. Но они далеко, в другом городе. Им трудно приехать, у отца работа, у мамы здоровье слабое. Они звонят, переживают, но помочь не могут.
– А Андрей? Тот парень, с которым ты встречалась?
Катя усмехнулась горько:
– Андрей исчез, как только узнал. Сказал, что не готов к такой ответственности. Что у него своя жизнь. Так что остались только ты, Лена. Ты одна.
Встала я, подошла к чемодану. Стою, смотрю на сложенные вещи. Весь мой план. Новая квартира, новая работа, новая жизнь без Кати и её проблем. А теперь всё рушится. Потому что я не могу уйти. Не могу оставить её.
– Катя, – говорю я медленно. – Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты связываешь меня этим признанием. Заставляешь остаться.
– Понимаю, – кивает она. – И мне стыдно. Но я не знаю, что ещё делать. Мне некуда идти, не к кому обратиться. Ты моя единственная надежда.
Закрыла я чемодан, отодвинула в сторону. Подошла к Кате, села рядом.
– Хорошо, – говорю тихо. – Я останусь. Но с условиями.
Она подняла голову, смотрит на меня с надеждой:
– Какими?
– Никаких больше манипуляций. Никаких истерик. Если тебе плохо, говоришь прямо. Если нужна помощь, просишь нормально. Без драм, без скандалов. Договорились?
– Договорились, – быстро кивает она. – Обещаю. Я буду нормальной. Насколько смогу.
Обняла я её. Сидим, обе плачем. Она от облегчения, я от безысходности. Потому что понимаю, что впереди тяжёлое время. Болезнь, лечение, боль. И всё это мне предстоит пережить вместе с ней.
Вечером я позвонила в агентство, отказалась от новой квартиры. Потом позвонила на новую работу, объяснила ситуацию. Сказали, что понимают, что место за мной не держат. Ладно. Значит, останусь на старой работе. Главное сейчас не это.
Утром пошла с Катей к её врачу. Онколог объяснил ситуацию подробно. Опухоль неоперабельная, метастазы пошли. Химиотерапия может продлить жизнь на несколько месяцев, но не вылечит. Можно паллиативное лечение, чтобы облегчить боль.
– Сколько ей осталось? – спрашиваю я прямо.
Врач вздохнул:
– Трудно сказать точно. От трёх до шести месяцев. Может, чуть больше, если повезёт.
Полгода. Всего полгода. Вышли мы из больницы, идём молча. Катя держит меня за руку, крепко так, будто боится, что отпущу и убегу.
– Лена, – говорит она тихо. – Спасибо, что осталась.
– Не за что, – отвечаю. – Куда я денусь теперь.
Начались тяжёлые дни. Катя проходит химиотерапию, ей плохо постоянно. Тошнота, слабость, выпадают волосы. Я работаю, потом прибегаю домой, готовлю, убираю, ухаживаю за ней. Сплю по четыре часа в сутки, но держусь. Надо держаться.
Однажды вечером сидим на кухне, чай пьём. Катя вдруг говорит:
– Лена, прости меня.
– За что? – не понимаю я.
– За всё. За то, что была плохой подругой. За то, что использовала тебя. За то, что выносила мозг своими проблемами. Я правда дрянь была.
– Была, – соглашаюсь я. – Но я тебя люблю всё равно. Мы ведь пятнадцать лет дружим. Это много.
Катя улыбнулась слабо:
– Много. И я рада, что ты рядом. Знаешь, я думала, что если умирать, то страшно будет. А оказывается, не так страшно, когда рядом есть кто-то.
Взяла я её за руку:
– Я буду рядом. До конца. Обещаю.
Прошло три месяца. Катя слабеет. Уже почти не встаёт с кровати. Врачи говорят, что скоро конец. Я беру отпуск на работе, сижу дома. Читаю ей книги, включаю фильмы, разговариваю. Она больше спит, но когда просыпается, всегда ищет меня глазами.
– Ты здесь? – спрашивает слабым голосом.
– Здесь, – отвечаю я. – Никуда не ухожу.
Однажды ночью она проснулась, позвала меня. Я подошла, села рядом.
– Лена, – шепчет она. – Я знаю, что скоро. Чувствую.
– Не говори так, – прошу я. – Может, ещё...
– Нет, – перебивает она. – Я знаю. И хочу сказать. Спасибо тебе. За то, что осталась. За то, что не бросила. Я не заслуживала этого, но ты всё равно была рядом.
Слезы душат меня, но сдерживаюсь. Не хочу плакать при ней.
– Ты заслуживала, – говорю твёрдо. – Ты моя подруга. Моя сестра. Я люблю тебя.
Катя улыбнулась:
– И я тебя люблю. Всегда любила. Просто не умела показывать правильно.
Взяла она мою руку, сжала слабо:
– Когда меня не станет, живи. Не вини себя. Не думай, что могла что-то изменить. Ты сделала всё, что могла. Больше, чем я заслуживала.
– Катя, не надо, – плачу я. – Пожалуйста.
– Надо, – говорит она. – Я хочу, чтобы ты знала. Ты хороший человек, Лена. Самый лучший. И я рада, что ты была в моей жизни.
Утром Катя не проснулась. Тихо ушла во сне. Я сидела рядом, держала её за руку. Плакала, но понимала, что она больше не мучается. Больше нет боли. Есть покой.
Похоронила я её рядом с бабушкой, как она просила. Пришли родители, несколько общих знакомых. Стояли, молчали. Что тут скажешь? Тридцать два года. Слишком рано.
Вернулась я домой в пустую квартиру. Сижу на кухне, чай пью. Смотрю на её кружку, которую она всегда использовала. Лежит на столе, пустая. Как всё теперь. Пустое.
Но я не жалею, что осталась. Не жалею, что отказалась от новой жизни, от планов. Потому что Катя была права. Я не смогла бы уйти после её признания. Не смогла бы оставить её умирать одной. Даже если она манипулировала мной. Даже если специально сказала в последний момент, зная, что я останусь.
Она знала меня лучше, чем я сама себя знала. Знала, что я не смогу. Что совесть не позволит. Что дружба сильнее обид. И она была права.
Сейчас прошёл месяц после её ухода. Я постепенно прихожу в себя. Вернулась на работу, навожу порядок в квартире. Убираю её вещи, но некоторые оставляю. Фотографии, любимую кружку, книгу, которую она не дочитала.
Иногда вечерами сижу и думаю, что было бы, если бы я уехала тогда. Если бы не выслушала её. Наверное, жила бы в новой квартире, работала на новом месте. Была бы свободна. Но не была бы спокойна. Потому что узнала бы потом о её смерти и винила бы себя всю оставшуюся жизнь.
А так я знаю, что сделала всё, что могла. Была рядом до конца. Держала за руку, когда было страшно. Читала книги, когда было скучно. Любила, когда было одиноко. И этого достаточно. Этого хватит, чтобы жить дальше без чувства вины.
Катя знала, что я не смогу уйти после её признания. И она не ошиблась. Я осталась. До самого конца. И не жалею об этом. Совсем не жалею.