Глава 11. «Сладкие обещания»
Прошел год. Год трудной, выстраданной, но спокойной жизни. Катя, заручившись поддержкой Анны и повзрослевшей Оли, научилась справляться одна. Саша делал первые неуверенные шаги, его смех наполнял маленькую квартирку смыслом. Денег вечно не хватало, приходилось подрабатывать шитьем по ночам, но это была другая усталость — не изматывающая душу, а чисто физическая. И главное — в доме не было страха. Не было этой ледяной глыбы под сердцем, которая мешала дышать.
Однажды весенним днем, когда земля уже полностью освободилась от снега и дышала паром, Катя копала грядки на крохотном огороде у подъезда. Саша сидел рядом на расстеленном одеяле, с важным видом пересыпая землю из одной формочки в другую. Вдруг его внимание привлекло что-то за калиткой. Он протянул пухлую ручку и что-то пробормотал.
Катя подняла голову. И замерла с комом земли в руке. За старой, облезлой калиткой стоял Тимур. Но это был не тот забулдыга, которого она с позором выгнала. Он похудел, лицо стало более резким, скуластым. Он был чисто выбрит, волосы аккуратно подстрижены. Одет он был в простые, но чистые джинсы и куртку. А в его руках был смешной, трогательный букетик первых одуванчиков.
Сердце у Кати заколотилось с такой силой, что она почувствовала его в горле. Глухая волна гнева, страха и какого-то подлого, непрошенного тепла накатила на нее.
— Катя. Здравствуй, — его голос прозвучал тихо, без привычной наглости.
— Уходи, — выдохнула она, сжимая ручку тяпки.
— Я не за тем, чтобы оправдываться, — сказал он, не двигаясь с места. — Все оправдания — ложь. Я пришел, чтобы просто посмотреть на тебя. И на сына. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по Саше. — Я видел его вчера, с коляской. Анна Ивановна гуляла. Он... большой уже.
— Тебя не было год, — голос Кати предательски дрогнул. — Целый год.
— Я знаю, — кивнул он. — Я был там, на родине. Думал. Вспоминал каждый свой подлый поступок. Каждая твоя слеза сейчас у меня перед глазами. Я не прошу прощения. Я его не заслужил.
Он осторожно, почти благоговейно, положил жалкий букетик из одуванчиков на столбик калитки и отступил на шаг, как бы давая ей пространство.
— Я просто хотел сказать... что ты была права во всем. И что я... я все понял. Желаю тебе счастья, Катя. Ты его заслуживаешь.
Он развернулся и медленно пошел, не оглядываясь. Катя смотрела ему вслед, и в душе ее бушевала буря. Он ушел. Слишком легко. Слишком правильно. Слишком по-взрослому. Это было абсолютно не похоже на того Тимура, которого она знала. Эта мысль не давала ей покоя весь вечер. Она была неестественной, как тишина перед землетрясением.
На следующий день он стоял там же. Ровно в тот же час. Молча. Просто смотрел, как Саша играет в песочнице. Катя сделала вид, что не замечает его.
На третий день, когда она вышла с сыном на прогулку, он по-прежнему был на своем посту. В его руках была незамысловатая деревянная машинка, вырезанная, похоже, вручную.
— Можешь выбросить, — произнес он, протягивая игрушку через калитку. — Я просто... не удержался. Увидел кусок дерева и вспомнил, как мой отец мне такие делал.
Катя посмотрела на его глаза. Усталые, но трезвые. На его руки — без следов драки, с мозолями от работы. И сдалась.
— Заходи, — тихо сказала она, отпирая калитку. — Поговорим.
Он вошел, как входил когда-то в церковь — медленно, почти на цыпочках. Не сел, пока она не опустилась на скамейку. Говорил он тихо, без прежнего пафоса и театральности.
— Я нашел работу. Водителем в соседнем городе. Вожу муку на хлебозавод. Снимаю комнату. Живу один. Не пью. Уже полгода. Ни-че-го не прошу. Просто... знай, что я исправился. Благодаря тебе. И сыну. Вы мне открыли глаза.
Он не клялся в вечной любви. Не просил прощения. Не умолял вернуться. Он говорил о работе. О деньгах. О трезвости. И это звучало правдивее всех его прежних громких клятв и обещаний. Катя смотрела на него, и старая, казалось бы, зарубцевавшаяся рана начала ныть по-другому — не острой болью, а глухой, ноющей тоской по тому, что могло бы быть. Поверит ли она ему на этот раз? Разум кричал «нет», но сердце, ее глупое, вечно надеющееся сердце, начинало таять.
Глава 12. «Вторая полоска»
Лето вступило в свои права. Тимур снова стал частью их жизни, но теперь все было иначе. Он жил отдельно, исправно работал, и каждые выходные приезжал, как добропорядочный гость. Он колол дрова, чинил калитку, играл с Сашей, который сначала дичился, но быстро привык к большому, сильному дяде, качавшему его на плече. Он был сдержан, уважителен, и даже Анна, хмурясь и кося на него взглядом, начала понемногу оттаивать.
Катя снова начала улыбаться. По-настоящему. Она видела его старания, видела, как светлеет лицо Саши, когда тот видит отца. В ее душе шла непрекращающаяся борьба: разум, закаленный горьким опытом, кричал «осторожно», а сердце, видящее эти ежедневные, маленькие доказательства перемен, хотело верить.
В один из таких теплых вечеров они сидели на крылечке старого дома. Саша, утомленный игрой, сладко спал у Кати на руках. Тимур молча сидел рядом, наблюдая, как последние лучи солнца догорают в макушках сосен.
— Спасибо, что дала мне возможность просто быть рядом с ним, — нарушил он молчание. Его голос был тихим и ровным. — Видеть, как он растет. Этого достаточно.
— Я не знаю, Тим... — Катя глубже вздохнула, вдыхая запах нагретой за день хвои. — Я до сих пор боюсь. Боюсь снова обжечься.
— Я знаю, — он кивнул, не глядя на нее. — И я не имею права тебя торопить. Я заслужил твой страх. Я буду ждать. Столько, сколько понадобится. Год, два, десять.
Он не пытался взять ее за руку, не пытался обнять. Просто посидел еще немного, попрощался и уехал на своей старой машине. А Катя долго не могла уснуть, глядя в потолок и прислушиваясь к ровному дыханию сына.
А утром ее резко затошнило от запаха жареного масла, доносившегося с кухни. Она списала на усталость и нервы. Но когда тошнота повторялась еще несколько дней подряд, в ее душе зашевелился холодный, знакомый ужас. Сердце бешено колотясь, она зашла в аптеку и купила тест. Тот самый, с двумя полосками.
Результат был таким же быстрым и неумолимым, как и в прошлый раз. Она сидела на краю холодной ванны, уставившись на роковые две полоски. Вторая беременность. Ребенок. От человека, который однажды уже разрушил ее жизнь, но сейчас казался таким изменившимся, таким искренним. Внутри нее снова боролись надежда и ужас. Надежда на то, что теперь все будет по-другому, что они будут настоящей семьей. И ужас — леденящий душу страх, что это лишь новая ловушка, новый виток кошмара.
Она тянула несколько дней, скрывая свое состояние под маской усталости. Но скрывать это было все тяжелее. Когда в субботу Тимур приехал, как обычно, помочь по хозяйству, она, бледная, с трясущимися руками, отвела его в самый дальний угол сада, подальше от любопытных ушей матери.
— Тим... — она не смотрела на него, сжимая в кармане куртки смятый тест. — Я должна тебе сказать.
Он насторожился, уловив дрожь в ее голосе.
— Что случилось? Ты заболела?
— Нет... — она с силой выдохнула и, наконец, сунула ему в руку злополучную пластиковую полоску. — Я беременна.
Она зажмурилась, готовясь к буре, к истерике, к страху, к чему угодно. Но услышала лишь оглушительную тишину. Она открыла глаза. Тимур замер. Его лицо стало абсолютно каменным, непроницаемым. Он медленно, будто во сне, взял у нее из рук тест, поднес его к глазам и смотрел на него долго-долго, не мигая. И в его глазах, в их темной глубине, читалась не радость, не испуг, не растерянность. А какая-то странная, тяжелая, невыносимая тяжесть, будто на его плечи свалилась гиря в сто пудов. Что значила эта реакция? Что он скажет теперь, когда их судьбы снова, так неожиданно, сплелись в тугой узел? Ответа не было. Было лишь гнетущее молчание и его каменное лицо.