— Виталик, ну куда ты этот свитер тянешь? Он же молью траченный, да и холод там собачий, — Ольга перехватила руку мужа, пытаясь впихнуть в туго набитую спортивную сумку шерстяную жилетку. — Возьми хоть эту, я подлатала.
Виталий раздраженно дернул плечом, отпихивая женину заботу.
— Оль, отстань, а? Не на курорт еду. Крышу латать надо, пока дожди не зарядили окончательно. Там в фуфайке работать, а не в жилетках твоих красоваться перед воронами. Ты мне лучше скажи, ты тушенку положила? Ту, что по акции в «Пятерочке» брали?
— Положила, — вздохнула Ольга, опуская руки. — Две банки. И макароны. И чай тот, труху эту, что ты любишь за крепость. Виталь, может, всё-таки денег дать? У меня с премии осталось немного, купишь там у Михалыча нормального мяса...
Муж замер, застегивая молнию. Посмотрел на неё так, будто она предложила продать почку ради билета в цирк. Взгляд был привычный — мученический, с ноткой снисходительного презрения к её женской расточительности.
— Оля, — сказал он медленно, как говорят с неразумными детьми. — Какое мясо? Ты счета за квартиру видела? Нам за отопление пересчитали, там сумма — глаз выпадет. А лекарства матери? А на машину страховку продлевать? Мы в режиме жесткой экономии, забыла? Каждая копейка на счету. Я там перебьюсь как-нибудь на подножном корме, чай не барин. А ты здесь... смотри, лишнего не трать. Свет выключай в прихожей.
Он подхватил сумку, крякнул показательно — мол, тяжела ноша кормильца — и шагнул в коридор. Ольга поплелась следом, шаркая стоптанными тапочками. Ей стало стыдно. Действительно, чего это она? Мужик едет в глушь, в холодный дачный домик, чтобы своими руками, спину не жалея, спасать их родовое гнездо от протечек, а она тут с барскими замашками. Мяса ему...
— Ты звони, как доберешься, — крикнула она уже в закрывающуюся дверь лифта.
— Батарею экономлю! — донеслось из шахты глухое эхо. — Сама не звони, роуминг сожрет всё!
Ольга закрыла дверь на два оборота. Тишина в квартире навалилась сразу, тяжелая, пахнущая старыми обоями и валерьянкой. Она пошла на кухню, машинально выключила свет, оставив только тусклую подсветку вытяжки — экономия же. Налила себе вчерашнего чая, разбавила кипятком.
На столе лежал чек из аптеки. Виталик покупал себе мазь для спины и обезболивающее. Ольга пробежалась глазами по списку. Сумма и правда кусалась. Она вздохнула, погладила чек ладонью, разглаживая замятый уголок. Всё в дом, всё для семьи. Двадцать пять лет так живут. Сначала на квартиру копили, во всем себе отказывали. Потом на машину. Потом дочку учили. Теперь вот — старость на пороге, а денег всё нет. Виталик говорил: «Надо потерпеть, Олюшка. Вот выйдем на пенсию, дачу достроим, заживем. Будем чай пить на веранде, и никто нам не указ».
Ольга подошла к окну. Ноябрьский вечер был серым, промозглым. Слякоть блестела под фонарями, как рыбья чешуя. Ветер гонял по двору мокрые листья. Где-то там, в ста километрах, Виталик сейчас будет топить печку сырыми дровами, греть руки дыханием и есть пустые макароны с дешевой тушенкой.
Сердце сжалось от острой, щенячьей жалости.
«Может, зря я его не уговорила? — подумала она. — Хоть бы пирожков напекла с капустой, с собой сунула. Дура старая, отпустила мужика голодным».
Взгляд упал на подоконник. Там, за горшком с геранью, что-то темнело. Ольга присмотрелась.
Телефон.
Старый кнопочный «Самсунг», который Виталик брал специально для дачи — «чтоб не жалко уронить». Он лежал, забытый, сиротливый, с черным экраном.
Ольгу бросило в жар. Как же он там без связи? А если спину прихватит? А если с крыши упадет? А если сердце? Ему же пятьдесят восемь, не мальчик уже, давление скачет. И ни скорую вызвать, ни жене позвонить.
Она заметалась по кухне. Схватила телефон — заряжен. Посмотрела на часы. Электричка последняя ушла, но есть автобус через час. Ехать долго, муторно, потом от остановки пешком километра три через лесополосу. Но как иначе? Оставить его там одного, без связи, в ледяном доме?
«Поеду, — решила она, уже натягивая теплые колготки под джинсы. — Сюрприз сделаю. Заодно и продуктов нормальных куплю по дороге. Не обеднеем. Один раз живем».
Сборы были недолгими. В сумку полетели колбаса («Краковская», которую Виталик любил, но запрещал покупать — дорого), банка шпрот, кусок сыра, полбутылки коньяка, что стоял в серванте с Нового года. Ольга оделась как капуста: свитер, кофта, пуховик, который давно просился на помойку, но «еще сезон походит». На ноги — сапоги-дутики. Один подтекал на пятке, но если лужи обходить, то ничего.
Дорога вымотала душу. Автобус был холодный, воняло бензином и чьим-то перегаром. Ольга сидела у окна, прижавшись лбом к стеклу, и считала пролетающие мимо огни. Тревога грызла изнутри. Ей казалось, что Виталик рассердится. Скажет: «Опять деньги на проезд потратила! Я же просил!». Но она представляла, как войдет в холодный дом, как он удивится, как она достанет коньяк и колбасу, как они сядут у печки... И он поймет, что она не транжира, а просто любит его. Заботится.
Вышла она на трассе уже в полной темноте. Ветер ударил в лицо мокрой крупой — то ли снег, то ли дождь. Фонарей здесь не было отродясь. Ольга включила фонарик на своем смартфоне и побрела по раскисшей грунтовке.
Ноги разъезжались. Грязь чавкала, хватала за сапоги, пытаясь стянуть их. Тот самый левый сапог предательски промок уже через десять минут. Ледяная жижа хлюпала при каждом шаге, холод полз вверх, к коленям, заставляя зубы стучать.
— Ничего, — шептала Ольга, утирая мокрый нос варежкой. — Ничего. Сейчас дойду. Согреемся. Зато не один он там.
Лесополоса шумела зловеще. Ветки скрипели, как несмазанные петли. Ольга боялась темноты, но мысль о муже гнала вперед. Вот поворот, вот старая колонка, вот уже и товарищество «Рассвет».
Улицы дачного поселка были пусты. Редкие фонари горели через один. Собаки брехали лениво, из-под заборов. Сезон закрыт, дачники разъехались, только самые отчаянные или бедные оставались зимовать.
Их дом стоял в тупике, у самого леса. Виталик всегда гордился этим — «тишина, приватность». Дом был старый, щитовой, еще от родителей достался. Виталик пятый год его «утеплял». Всё говорил: «Вот, Оля, материалы нынче — золото. Купил утеплитель — ползарплаты нет. Терпи». И они терпели.
Ольга свернула в переулок и замерла.
Сквозь голые ветки яблонь пробивался свет.
Яркий, теплый, электрический свет. Не тусклая лампочка Ильича, которую они обычно включали, экономя киловатты, а полноценное, заливающее всё вокруг сияние. Окна первого этажа светились так празднично, будто там Новый год встречали.
«Генератор включил? — мелькнула мысль. — Откуда? У нас же нет генератора. Или свет дали нормальный? Но это ж сколько он нажжет...»
Она подошла к калитке. Замок был открыт. Странно. Виталик всегда запирался на все засовы, параноидально боясь воров. Ольга толкнула калитку — та скрипнула, но ветер заглушил звук.
Во дворе стояла машина.
Ольга прищурилась, посветила фонариком, прикрывая свет ладонью.
Это был не старый «Рено» Виталика. Это был огромный черный внедорожник. Блестящий, хищный, занимающий половину их крохотного двора. Колеса в грязи, но сама машина выглядела как космический корабль на фоне их покосившегося сарая.
Сердце ухнуло куда-то в промокший сапог.
К кому он приехал? Или к нему приехали? Друзья? Какие друзья на таких машинах? У Виталика друзья — пенсионеры да рыбаки, такие же экономные крохоборы.
Может, случилось что? Может, бандиты?
Ольга хотела закричать, броситься к дому, но какой-то животный инстинкт остановил её. «Тихо. Не лезь на рожон. Посмотри сначала».
Она обошла дом со стороны огорода. Там, где росла старая вишня, было кухонное окно. Шторы у них были плотные, но Виталик, видимо, не задернул их до конца. Или специально оставил.
Ольга пробиралась через кусты смородины, цепляясь пуховиком за колючие ветки. Грязь под ногами сменилась утоптанной плиткой. Стоп. Плиткой?
Она опустила фонарик. Под слоем мокрых листьев угадывалась ровная, дорогая брусчатка. Откуда? Здесь же была просто земля, вечная жижа, которую они застилали старыми досками!
Она подняла голову. Дом выглядел... иначе. В темноте не разглядеть, но сайдинг на стене был новый, ровный. И окно — не старая деревянная рама с облупившейся краской, которую она заклеивала каждую осень бумажными лентами. Это был белый, чистый пластик. Стеклопакет.
В голове зашумело. Может, она домом ошиблась? В темноте, с перепугу?
Она шагнула ближе, на цыпочках, чувствуя, как дрожат колени. Встала на перевернутое ведро, которое (слава богу!) оказалось на привычном месте под вишней, и заглянула в щель между шторами.
Первое, что она почувствовала — даже через стекло — это тепло. Визуальное тепло.
Внутри не было их убогой кухоньки с клеенкой на столе и газовой плиткой, от которой пахло гарью.
Стены были обшиты светлым деревом. На полу — ламинат. В углу, где раньше стояла ржавая буржуйка, теперь красовался камин. Настоящий, облицованный камнем, с живым огнем за стеклом.
Но ужас был не в ремонте. Ужас был в людях.
За большим овальным столом, накрытым белой скатертью, сидел Виталик.
Её Виталик. В домашнем велюровом костюме — темно-синем, явно дорогом, который она никогда не видела. На ногах — не шерстяные носки с дыркой, а кожаные мягкие тапки. Он сидел, откинувшись на спинку высокого стула, и держал в руке пузатый бокал. В бокале плескалась янтарная жидкость.
На столе стояла не тушенка по акции.
Ольга, сглотнув голодную слюну, впилась взглядом в натюрморт. Блюдо с нарезкой — розовое мясо, буженина, язык. Красная икра в хрустальной вазочке. Соленые рыжики — крохотные, один к одному. Запеченная утка с яблоками, блестящая жирным боком.
Виталик что-то говорил, широко, расслабленно улыбаясь. Так он улыбался тридцать лет назад, когда ухаживал за ней. Сейчас для Ольги у него было только усталое, страдальческое лицо человека, несущего на плечах всю тяжесть мира.
А сейчас он сиял. Он был сытым. Он был довольным. Он был... чужим.
Напротив него сидела женщина.
Ольга прижалась носом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть профиль. Молодая любовница? Секретарша?
Женщина повернулась к Виталику, подкладывая ему салат.
Это была не любовница.
Это была Зойка. Зоя Петровна. Родная сестра Виталика.
Та самая Зойка, которая, по словам мужа, «еле концы с концами сводит», «пьет, дура, не просыхая», и которой они каждый месяц отправляли по пять-десять тысяч рублей «на хлеб», отрывая от своего скудного бюджета.
Та самая Зойка, которая звонила и пьяным голосом ныла в трубку, прося оплатить ей коммуналку, иначе выселят.
Сейчас Зойка выглядела как купчиха. На ней была яркая блузка с люрексом, на пальцах сверкали кольца, прическа — волосок к волоску, крашеная блондинка с начесом. Ни следа алкоголизма, ни тени нужды. Лицо лоснилось от жира и довольства.
— ...ну ты даешь, Виталь! — голос Зойки пробился даже через стеклопакет. Она говорила громко, раскатисто хохоча. — А твоя-то, клуша, что? Поверила про тушенку?
Виталик отпил коньяк, покатал его во рту, жмурясь от удовольствия.
— А куда она денется? — лениво ответил он, накалывая вилкой кусок балыка. — Оля у нас святая простота. Ей скажи, что мыши деньги съели — она и поверит, еще и мышеловку купит на свои кровные. Я ей сказал, что крыша течет, рубероид нужен. Вот, выделила три тысячи. Как раз на коньячок хватило.
Зойка захохотала, запрокидывая голову. Её смех был похож на карканье.
— Ой, не могу! Три тысячи! А сама-то небось опять в том пальто ходит, что мы еще при Брежневе покупали?
— В пуховике, — поправил Виталик, усмехаясь. — В синем таком, китайском. Я ей говорю: «Оль, ну куда тратиться, потерпи, вот достроимся...». А она кивает, глазами хлопает: «Конечно, Витенька, конечно». Экономная она у меня. Золото, а не баба. Не то что твои хахали, только и дай-дай.
— Ну так я себе цену знаю! — фыркнула Зойка, отправляя в рот бутерброд с икрой. — А эта... Слушай, а дом-то мы классно отделали. Итальянская плитка в ванной легла как родная. Ты когда ей скажешь-то? Или так и будешь прятать дворец в лесу?
— Зачем говорить? — Виталик потянулся, хрустнув суставами. — Скажу — начнется: «Давай дочку с зятем позовем, давай внуков привезем». Засрут тут всё, грядки копать заставят. Не, Зой. Это — моя берлога. Мой рай. Я сюда вложил всё, что с леваков имел, всё, что с аренды гаража капало, всё, что у неё крысил по мелочи. Имею право на старости лет пожить как человек, а не как скот в хрущевке. Пусть она там... экономит. Ей полезно, для фигуры. А мы с тобой тут, тихонько...
Ольга медленно сползла с ведра.
Ноги подкосились, она села прямо в грязь, в холодную, мокрую жижу. Рука, сжимавшая пакет с "Краковской" колбасой и шпротами, разжалась. Пакет шлепнулся рядом.
Банка шпрот глухо звякнула о какой-то камень.
Внутри дома было тепло. Там пахло жареной уткой и дорогим парфюмом. Там её муж, с которым она делила каждую горбушку хлеба, смеялся над её штопаными колготками.
А здесь, снаружи, был ноябрь. Ледяной ветер забирался под куртку, выдувая остатки тепла. Но холоднее всего было внутри. Там, где еще пять минут назад жила жалость и любовь, теперь образовалась черная, звенящая пустота.
Она вспомнила, как месяц назад отказалась от платной пломбы. Поставила цементную, бесплатную, потому что Виталик сказал: «Нам надо насос на дачу купить, старый сгорел».
Насос.
Она посмотрела на светящееся окно. За спиной Виталика, на стене, висела огромная плазменная панель. По ней шел футбол.
В их квартире телевизор работал с рябью уже три года.
— ...ну, за лохов! — провозгласила Зойка, поднимая рюмку.
— За терпеливых женщин! — подмигнул Виталик и чокнулся с сестрой.
Слезы не текли. Глаза были сухими и горячими, как песок в пустыне. Ольгу затрясло. Не от холода. От ярости. От унижения, которое вдруг стало таким плотным, что его можно было резать ножом.
Она смотрела на свои руки. Грязные, красные от холода, с обломанным ногтем. Руки, которые стирали его носки, готовили ему каши на воде, считали копейки на кассе.
Она медленно поднялась. Грязь стекала с плаща тяжелыми каплями.
В кармане завибрировал телефон. Тот самый, её смартфон.
Ольга достала его. На экране высветилось: «Любимый».
Он звонил. С того самого кнопочного телефона, который она забыла дома? Нет. У него был второй телефон. Всегда был. Лежал где-то здесь, на столе, среди деликатесов.
Она нажала «принять» и поднесла трубку к уху, не сводя глаз с окна. Видела, как Виталик приложил к уху новенький айфон.
— Алло, Олюшка? — голос в трубке был слабым, надтреснутым, полным страдания. — Ты извини, я только добрался до зоны покрытия. Тут связь плохая...
Она видела, как он жует кусок утки, вытирая губы салфеткой.
— Виталик... — хрипло сказала она.
— Ой, Оль, спину так прихватило, сил нет, — продолжал он жалобную песню, морщась для убедительности, хотя в комнате никого кроме Зойки не было. Зойка прыснула в кулак, давясь смехом. — Лежу вот, пластом. Холодно тут, дрова сырые. Еле буржуйку растопил. Сижу в темноте, экономлю. Ты там как? Поужинала?
— Поужинала, — сказала Ольга. Голос её звучал чужим, металлическим скрежетом.
— Ну и молодец. А я вот кипяточку попил и спать буду. Ты это... денег там не трать. Завтра мастер придет по крыше, надо будет ему перевести, я тебе номер скину. Там тысяч пять надо, у тебя же есть на карточке?
Ольга смотрела, как Зойка наливает ему еще коньяка. Как уютно трещат дрова в камине. Как блестит жир на его губах.
— Есть, — сказала она. — У меня всё есть, Виталик.
Она сбросила вызов.
Внутри что-то щелкнуло. Как предохранитель, который перегорел, но вместо темноты включил аварийное, красное освещение.
Ольга наклонилась и подняла с земли увесистый камень, которым подпирали бочку для сбора воды. Он был холодный, мокрый и тяжелый. Очень тяжелый.
Она подошла к двери. Не к хлипкой деревянной, а к новой, металлической двери с ковкой.
Повернула ручку.
Заперто.
Конечно. От воров. От жены. От совести.
Ольга размахнулась и со всей силы ударила камнем не в дверь. Она ударила по капоту черного внедорожника, стоящего рядом.
БАМ!
Звук удара прозвучал как выстрел в ночной тишине. Сработала сигнализация. Машина заорала дурным голосом, мигая фарами, разрывая уютный мирок внутри дома.
В окне заметались тени. Виталик вскочил, опрокинув бокал. Зойка выронила вилку.
Ольга стояла в свете мигающих фар, грязная, мокрая, страшная, с камнем в руке. Она не собиралась убегать. Она ждала.
Дверь распахнулась. На порог выскочил Виталик — в тапочках, с выпученными глазами.
— Кто там?! Я сейчас полицию!.. — заорал он, и осекся.
Свет от уличного фонаря упал на фигуру у машины.
Виталик замер. Его лицо, только что красное от коньяка и гнева, стало белым, как скатерть на его столе. Рот открылся, но звука не было.
Ольга сделала шаг вперед. Грязь хлюпнула под сапогом. Она подняла камень снова.
— Привет, — тихо сказала она. — Я тушенку привезла. И деньги на крышу. Открывай ворота, Витенька. Будем экономить.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.