— Чёрт, опять этот пакет порвался! — Галина выругалась вслух, хотя в лифте была одна.
Ручка полиэтиленового мешка предательски вытянулась в тонкую струну и лопнула, как только двери разъехались на седьмом этаже. Банка горошка с глухим стуком покатилась по грязному кафелю подъезда, за ней, позвякивая, поскакала бутылка шампанского.
— Ну конечно. Самое время.
Она присела на корточки, чувствуя, как ноет поясница. Спина гудела — третий час беготни по «Ашану» давали о себе знать. В магазине было душно, пахло мокрыми куртками, дешевыми мандаринами и чужим потом. Толпа, ошалевшая от близости Нового года, сметала всё: икру по акции, какие-то бесконечные наборы конфет, майонез в ведрах. Галя тоже поддалась — набрала столько, будто кормить собиралась роту солдат, а не их с Витей и сына с невесткой, которые обещали заскочить на пару часов.
Она сгребла продукты в охапку, прижимая холодную бутылку к груди. Ключ в замке повернулся не сразу — заедал, зараза, уже месяц Витьку просит смазать.
— Вить! Я дома! — крикнула она вглубь коридора, пиная дверь ногой, чтобы захлопнулась.
Тишина. Только телевизор бубнит из гостиной — очередной «Голубой огонек» или реклама банка, обещающего счастье под ноль процентов.
Галина свалила продукты на кухонный стол. Вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони. В квартире пахло застоявшимся табаком — Витя опять курил в форточку, хотя она сто раз просила выходить на балкон.
— Вить, ты оглох? — она заглянула в комнату.
Муж сидел на диване, уткнувшись в телефон. Даже не в телевизор. Большой палец быстро-быстро бегал по экрану. Он так увлекся, что не услышал, как она вошла. Галя заметила, как дернулось его плечо, когда она кашлянула. Витя резко опустил руку с телефоном на колено, экран погас.
— А? Пришла? — голос у него был хриплый, словно он долго молчал. Или шептал. — Я тут... новости читал. Пробки, говорят, десять баллов.
— В кухне пакеты разбери, — бросила Галя, разматывая шарф. — И горошек закатился под тумбочку в прихожей. Достань.
Она не стала спрашивать, с кем он переписывался. Зачем? У всех свои дела. Может, с работы поздравляют, может, Сережка пишет, спрашивает, что купить. Двадцать пять лет брака научили её главной мудрости: не лезь, если не хочешь найти проблему.
Галина пошла в ванную мыть руки. Зеркало над раковиной запотело. Она провела ладонью, глядя на свое отражение. Усталая. Морщины у глаз стали глубже, или это свет такой неудачный? Покраситься надо было, корни отросли на сантиметр, седина лезет, как сорняк. «Ладно, после праздников», — махнула она рукой самой себе.
Витя на кухне гремел банками.
— Галь, ты майонез-то взяла? — крикнул он.
— Взяла, в синем пакете, на дне.
Она вышла в прихожую, чтобы повесить пальто, и наткнулась взглядом на почтовый ящик. Ключи от него лежали тут же, на тумбочке. Вообще-то, в ящик они заглядывали раз в месяц — достать квитанции за коммуналку. Но сегодня, пока возилась с рассыпавшимися продуктами, заметила, что в щели что-то белеет.
«Реклама, наверное. Опять суши или окна пластиковые».
Но рука сама потянулась к ключу. Привычка. А вдруг из налоговой? В прошлом году штраф пришел за машину, Витя тогда неделю ходил черный, пока не выяснилось, что ошибка.
Она щелкнула замком. Железная дверца скрипнула. Внутри лежал не рекламный буклет, а конверт. Плотный, белый, без марок. Просто бросили в ящик.
Галина повертела его в руках. На лицевой стороне размашистым, острым почерком было выведено: *«Виктору»*. И всё. Ни фамилии, ни квартиры.
— Вить! Тебе тут письмо! — начала было она, но осеклась.
Что-то царапнуло внутри. Не страх даже, а какое-то неприятное, липкое чувство. Неуместность. Кто сейчас пишет письма? И почему просто по имени?
Она стояла в прихожей, слушая, как муж на кухне напевает себе под нос что-то невнятное. Стук ножа о доску — колбасу режет, наверное, проголодался. Звук этот, такой домашний, уютный, вдруг показался ей чужим. Словно она подсматривает за чужой жизнью.
Пальцы сами подцепили клапан конверта. Он не был заклеен.
Внутри лежала открытка. Старомодная, с блестками, какие продавали в киосках лет пятнадцать назад. Два голубя, кольца, еловая ветка. Пошлость какая.
Галина раскрыла картонку. Буквы прыгали перед глазами, написанные той же острой, летящей ручкой. Синие чернила.
*«Мой родной! Я знаю, этот год был для нас адом. Прятаться, врать, красть минуты... Я больше не могу так, Витенька. Ты обещал, что этот Новый год мы встретим вместе. Помнишь? "В новую жизнь — с чистого листа". Я жду тебя сегодня. В 23:00 на нашем месте. Если не придешь — я пойму, что ты выбрал её. И тогда я сама приду и всё расскажу. Люблю тебя больше жизни. Твоя Снежинка».*
Галина моргнула. Раз, другой.
Странно. Текст был на русском языке, слова понятные, а смысл не складывался. Какой ад? Какая Снежинка?
Она перечитала еще раз.
*«...ты выбрал её...»*
Её.
Это про неё, про Галину.
В прихожей вдруг стало очень тихо. Исчез шум телевизора, гул лифта, шуршание шин за окном. Остался только стук ножа на кухне.
*Тук-тук-тук.*
Как молотком по голове.
Галина посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Наоборот, пальцы вцепились в открытку так, что побелели костяшки. Ногти, которые она вчера аккуратно подпилила, впились в картон.
*«В 23:00 на нашем месте».*
Сейчас было шесть вечера.
Она сунула открытку в карман халата. Глубоко, на самое дно, где лежала скомканная бумажная салфетка. Прижала ладонью. Бумага жгла бедро сквозь махровую ткань.
Надо идти на кухню. Надо резать салат. Надо делать вид, что всё нормально.
Галина сделала шаг. Ноги были ватными, как после долгой болезни. Она заставила себя дышать. Вдох — пахнет пылью. Выдох.
— Галь, ты там застряла? — голос Вити прозвучал совсем рядом, из дверного проема кухни. — Я колбасу порезал, но ты проверь, может, крупно.
Она вошла в кухню. Витя стоял у стола, вытирая руки полотенцем. На нем была его любимая домашняя футболка с растянутым воротом. Лысина блестела под лампой. Обычный Витя. Её Витя. Который храпит по ночам, забывает купить хлеб и вечно теряет второй носок.
«Твоя Снежинка».
Галина посмотрела на него так, будто видела впервые. Отметила сеточку красных сосудов на носу. Мешок под глазом. Живот, нависающий над ремнем джинсов.
И этого человека кто-то любит «больше жизни»? Этого стареющего, лысеющего мужика?
— Ты чего такая бледная? — он шагнул к ней, протянул руку, чтобы потрогать лоб.
Галина отшатнулась. Резко. Слишком резко.
Рука Вити повисла в воздухе.
— Давление, наверное, — хрипло сказала она. Голос был чужой, скрипучий. — В магазине душно было.
— Ну так приляг, — он заботливо пододвинул стул. — Я сам доделаю. Что там осталось? Картошку почистить?
Она села. Смотрела, как он берет картофелину, как ловко орудует ножом. Шкурка срезалась тонкой, длинной лентой. Он всегда умел чистить картошку идеально.
«Прятаться, врать, красть минуты...»
— Вить, — спросила она, глядя ему в спину. — А у нас какие планы на вечер?
Нож замер на секунду. Едва уловимо. Если бы она не смотрела в упор, не заметила бы.
— В смысле? — он не обернулся. — Ну как... Сашка с Ленкой к десяти приедут. Посидим, проводим старый. Потом куранты, шампусик. Всё как обычно. А что?
— Просто спросила.
«Если не придешь — я пойму, что ты выбрал её».
— А ты никуда не собираешься? — она чувствовала, как внутри натягивается пружина. Сейчас лопнет.
Витя повернулся. В глазах — искреннее недоумение. Или великолепно сыгранное.
— Куда я могу собираться, Галь? Ты чего? — он усмехнулся, но уголок губ дернулся как-то нервно. — В гараж, что ли, к мужикам? Нет, сегодня дома. Семейный праздник.
Он врал.
Она вдруг поняла это с кристальной ясностью. Не по глазам, не по голосу. По тому, как он вытер руки о полотенце — слишком тщательно, каждый палец, будто стирал грязь. Он так делал, когда разбил её любимую вазу и свалил на кота. Три года назад.
— Хорошо, — сказала Галина. — Хорошо.
Она встала и подошла к раковине. Включила воду на полную мощь. Шум струи немного заглушил гул в ушах.
Ей нужно было подумать. Срочно.
«Снежинка». Кто это может быть?
В телефоне у него никого подозрительного. Пароль она знала — год рождения сына. Она иногда брала его телефон, чтобы вызвать такси или посмотреть погоду, когда свой разряжен. Никаких «Снежинок». Там только «Борисыч Шиномонтаж», «Мама», «Сын», «Работа».
Стоп.
Галина выключила воду.
Неделю назад. Он пришел поздно, сказал, что задержали на объекте. От него пахло... не духами. Мандаринами. И корицей. Такой сладкий, кондитерский запах. Она тогда еще пошутила: «Ты что, в пекарне подрабатываешь?». Он отшутился, сказал, что коллега угощала пирогом.
Коллега.
На работе у них в бухгалтерии сидят одни тетки. Молодых нет.
Или есть?
— Вить, а подай мне соль, — попросила она, начиная резать огурцы. Нож стучал по доске. Ритмично. Агрессивно.
Он протянул солонку. Их пальцы соприкоснулись. Галина не отдернула руку, но почувствовала, как его пальцы — холодные и влажные.
Он нервничает.
— Слушай, Галь, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Тут такое дело...
Сердце ухнуло куда-то в желудок.
«Сейчас скажет. Сейчас признается».
— Мне отскочить надо. Ненадолго. Часика на полтора.
Галина медленно положила нож. Огуречный сок тек по доске.
— Куда? — спросила она тихо.
— Да Саныч звонил, с работы. У них там авария на подстанции, кабель пробило. Просил глянуть, я ж схему знаю лучше всех. Неудобно отказывать, мужики там замерзают без света. Я быстро. Туда-обратно. К десяти буду как штык.
Легенда была идеальной. Витя — электрик, аварии случаются, особенно в морозы перед праздниками.
Если бы не открытка в кармане, она бы поверила. Сразу бы начала причитать: «Оденься теплее», «Возьми термос».
— Аварию, значит, устранять, — повторила она. — А Саныч сам не справится?
— Да там сложная разводка, Галь. Ну чего ты начинаешь? Я ж не пить иду. Дело срочное.
Он уже пятился в коридор. Уже тянулся к куртке. Ему не терпелось сбежать.
Время было 18:40.
— Иди, — сказала Галина.
Витя замер. Он ждал скандала. Ждал вопросов. Её покладистость его насторожила.
— Ты точно... ну, не обижаешься?
— Иди, Витя. Людям надо помогать.
Как только дверь за ним захлопнулась, Галина бросилась к окну. Отодвинула тюль. Темный двор, заваленный грязным снегом. Вот вышла его фигура из подъезда. В шапке набекрень, куртка расстегнута — спешит.
Он не пошел к машине.
Он прошел мимо парковки, быстрым шагом направился к арке, ведущей на проспект. Там остановка такси и автобусов.
Галина прижалась лбом к холодному стеклу.
Значит, никакой аварии. Значит, «Снежинка» ждет.
«В 23:00 на нашем месте».
Но он ушел сейчас. Почему?
В кармане халата звякнул телефон.
Галина вздрогнула. Сообщение.
Может, он передумал? Может, пишет извинения?
Она достала свой старенький «Самсунг».
Сообщение было с незнакомого номера.
*«Не верь ему. Он поехал не на аварию. Хочешь знать правду — загляни в синюю коробку из-под обуви, в шкафу на балконе. С Новым годом, Галина».*
Телефон чуть не выпал из рук.
Кто это?
Снежинка? Или кто-то третий? Доброжелатель?
Галина метнулась на балкон. Там было холодно, градусов десять мороза. Она была в одном халате и тапках, но холода не чувствовала.
Старый шкаф, где хранился всякий хлам: банки для закаток, инструменты, старые зимние сапоги.
На верхней полке, за пыльными банками, стояла синяя коробка из-под его кроссовок. Галина помнила эту коробку — думала, она пустая.
Она сдернула коробку. Крышка слетела.
Внутри лежали не деньги. И не письма.
Там лежал второй телефон. Дешевый, кнопочный. И связка ключей. На брелоке ключей была фотография. Маленькая, вставленная в пластиковый кружок.
Галина поднесла брелок к глазам, щурясь в полумраке балкона.
На фото был Витя. Моложе лет на десять. Он обнимал за плечи мальчика лет пяти. Мальчик улыбался щербатым ртом. Они стояли на фоне...
Галина узнала этот фон.
Это была их дача. Старый забор, который Витя покрасил в зеленый только в прошлом году. Нет, фото свежее. Забор зеленый. Значит, фото сделано этим летом.
Но у них нет внуков такого возраста. А сын Саша взрослый.
Кто этот ребенок?
Телефон в коробке вдруг ожил. Экран засветился резким, ядовито-зеленым светом. Зажужжал виброзвонок, ударяясь о картонные стенки.
На экране высветилось имя:
Галина смотрела на вибрирующий телефон как на бомбу.
Витя ушел.
У него есть ключи от квартиры, где живет этот мальчик? Или эта "Дочь"?
Или "Дочь" — это та самая Снежинка?
Она протянула руку и нажала кнопку приема вызова. Поднесла трубку к уху, не дыша.
В трубке было тихо. Потом послышалось тяжелое, прерывистое дыхание. И детский, испуганный плач на заднем плане.
— Папа? — прошептал женский голос. — Папа, ты едешь? Маме совсем плохо... Она сказала, если ты не приедешь, она выпьет таблетки. Все сразу.
Галина хотела что-то сказать, но горло перехватило спазмом.
— Папа? Почему ты молчишь? Это Настя. Ты обещал!
Звонок оборвался.
Галина стояла на ледяном балконе, сжимая чужой телефон. Внизу, во дворе, кто-то запустил петарду. Грохот разорвал тишину, красные вспышки осветили заваленный хламом балкон.
«Маме плохо... Настя... Дочь...»
Она медленно опустила руку.
Витя уехал не к любовнице. Вернее, не просто к любовнице.
У него была вторая семья. С ребенком. С проблемами. С шантажом.
И тут входная дверь в квартиру хлопнула.
Кто-то вошел.
У Вити были свои ключи. Но он ушел пять минут назад. Вернулся? Забыл что-то?
— Мам? Ты дома? — раздался голос сына, Саши. — Мы пораньше решили, Ленке скучно стало.
Саша. Их единственный, любимый сын. Которому они купили квартиру, влезли в долги.
Галина сунула синюю коробку обратно на полку, спрятала "левый" телефон в карман халата (к открытке) и вышла с балкона.
Её трясло. Зубы стучали так, что она стиснула челюсти до боли.
— Мам, ты чего в темноте? — Саша стоял в коридоре с пакетами подарков. Румяный, довольный. — А где батя? Машины нет во дворе.
Галина посмотрела на сына. У него были Витины глаза. И Витин подбородок.
— Он... на аварии, — выдавила она.
— На какой аварии? — Саша нахмурился. — Мне он пять минут назад звонил, сказал, что сюрприз готовит. Сказал, чтобы я тебя из дома не выпускал ни под каким предлогом до одиннадцати.
— Не выпускал? — эхом повторила Галина.
— Ну да. Типа, подарок какой-то везет, хочет эффекта неожиданности. Сказал: "Держи мать, пусть салаты режет, ни шагу из квартиры".
Галина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
"Держи мать".
"Если ты не придешь — я пойму, что ты выбрал её. И тогда я сама приду".
Витя не поехал к той женщине спасать её. Он поехал её останавливать.
И он боялся, что она уже здесь. Или идет сюда.
Поэтому "ни шагу из квартиры".
В дверь позвонили. Резко, требовательно. Длинный, непрерывный звонок.
Саша дернулся открывать.
— О, может, доставка?
— Не открывай! — крикнула Галина так страшно, что сын замер с протянутой рукой.
Звонок не умолкал. А потом в дверь начали колотить. Кулаками. Или ногами.
— Открывай, сука! Я знаю, что ты там! — женский голос за дверью сорвался на визг. — Верни мне мужа!
Саша побледнел и посмотрел на мать.
— Мам... Это кто?
Галина сунула руку в карман, сжала холодный корпус чужого телефона.
Праздник начинался.
****
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.