Я знаю всё. Я помню тишину до начала и закон всемирного тяготения. Я помню, как пахнут звезды, и формулу бессмертия. Но мои легкие — всего два слабых меха, а голосовые связки — две нитки, которые могут извлекать только крик. Это невыносимо унизительно.
Они носят меня на руках. Эти двое. Они смотрят на меня такими глазами, в которых плещется вся вселенная любви. Они — мои родители. Он, большой и неуклюжий, с пальцами, способными такими нежными становиться, что они не ломают мне хрупкие косточки, а словно лепят меня заново. И Она. Ее запах — мой Северный полюс, мой абсолютный ориентир в этом новом, слишком ярком и громком мире. Молоко, тепло и что-то неуловимое, что я помню как запах дома. Настоящего дома.
Они добрые. Но они ничего не помнят.
Я вижу это по их глазам. Они заново открывают для себя мир, глядя на меня. Их восторг от того, что я сжал его палец, — это восторг первооткрывателей. Они не знают, что это я проверяю силу трения и податливость плоти. Они думают, что это любовь. И они правы. Просто это любовь, помноженная на знание, которое скоро у меня отберут.
Они малоопытны. Он подносит меня к окну, и я вижу закон кривизны пространства в капле дождя на стекле, а он просто говорит: «Смотри, дождик!». Она поет мне колыбельную, мелодию которой я знал до того, как родились первые галактики, и поет фальшиво. Но я прощаю ей это. Ее фальшь — самая прекрасная музыка, потому что она исходит только от нее.
Мне не хватает общения. Я пытаюсь говорить. Я складываю губы, чтобы произнести: «Мама, гравитация — это просто привычка пространства». А получается: «Агу». И ее лицо озаряется тысячью солнц. «Он сказал "агу"!» — кричит она Ему. И они смеются, целуют меня, и я тону в этой волшебной сети их счастья. И я сдаюсь. Мне начинает нравиться мое «агу».
Я чувствую, как оно подкрадывается. Забвение. Как туман, который медленно заволакивает бескрайний океан моего знания. Сначала уходят сложные вещи — теория струн, природа темной материи. Потом начинают тускнеть простые истины — почему летают птицы, о чем шепчут деревья. Знание утекает сквозь пальцы, как песок.
Но я не боюсь. Потому что на его месте остается кое-что другое. Остается тепло Его рук. Остается мелодия Ее колыбельной. Остается уверенность, что если я заплачу, ко мне прибегут.
Вот он, главный секрет, который они стерли из своей памяти, но сохранили в душе. Они забыли что, но помнили как. Как любить.
Скоро я забуду все. Я буду заново учиться говорить, чтобы просить печенье. Я буду заново открывать, что солнце — горячее, а снег — холодный. Мое знание растворится в этом мире, как мед в чае, оставив лишь сладкий привкус.
Но пока я еще помню. И сейчас, глядя в ее глаза, я направляю в нее весь остаток своей космической мудрости, всю силу ускользающей истины. Я посылаю ей один-единственный сигнал, простое сообщение, которое она поймет без слов.
И я улыбаюсь. Моя первая, намеренная, улыбка.
И она, рыдая от счастья, кричит: «Смотри! Он улыбается!»
Она поняла.