— А ты горошек взяла? Тот, который мозговой? Или опять по акции схватила, жесткий, как дробь? — голос Сергея доносился из комнаты, перекрывая бубнеж телевизора.
Татьяна, балансируя на одной ноге в прихожей, пыталась стянуть мокрый, разбухший от слякоти сапог. Молния заела. В зубах — пакет с мандаринами, в руках — еще два пакета, которые врезались в ладони так, что пальцы побелели и потеряли чувствительность.
— Взяла я горошек, — прошипела она, выплевывая ручку пакета. — И майонез, и рыбу, и хлеб, про который ты час назад вспомнил, когда я уже на кассе стояла.
Сапог наконец поддался, с хлюпаньем соскочил с ноги, брызнув грязной жижей на светлые обои. Татьяна выдохнула. Тридцатое декабря. Самый страшный день в году. День, когда все женщины страны превращаются в ломовых лошадей, чтобы тридцать первого, с наклеенной улыбкой и свежей укладкой, изображать фей домашнего очага.
Она прошла на кухню, с грохотом опустила пакеты на пол. Плечо ныло. На улице был настоящий каток — тот самый, предательский гололед, который присыпан сверху тонким слоем снежка. Пока она тащила эти сумки от «Пятерочки», дважды чуть не села на шпагат. Сердце до сих пор колотилось где-то в горле.
Сергей на кухню не вышел. Конечно. У него «заслуженный отдых». Он же целый год работал. А то, что Татьяна тоже работала, да еще и после работы носилась по магазинам, как ужаленная, в расчет не бралось. Это же «женское». Гнездование, уют, создание атмосферы.
— Тань! — снова крикнул муж. — Там мама звонила. Сказала, через час будет. Ты курицу-то поставила мариноваться? Она сухую не будет.
Татьяна замерла над пакетом с картошкой. Хотелось швырнуть эту картошку в стену. Или в телевизор.
Анна Петровна. Свекровь. Вишенка на торте этого безумного предновогоднего марафона. Обычно она приезжала первого числа, чинно ела вчерашний салат, критиковала холодец («желатина пожалела, Танечка, дрожит, как желе») и уезжала. Но в этом году что-то пошло не так. «Я хочу встретить Новый год в семейном кругу, с сыном и невесткой, мне одиноко», — заявила она неделю назад.
Татьяна тогда только вздохнула. Ну ладно. Одиноко так одиноко. Ей пятьдесят два, свекрови — семьдесят пять. Худой мир лучше доброй ссоры. Тем более, Анна Петровна в последнее время стала какой-то... странной. Тихой. Обычно язвительная, острая на язык, она вдруг начала звонить и молчать в трубку. Или спрашивать: «Как вы там? Нормально всё?».
— Поставила я курицу, Сережа, — громко сказала Татьяна, включая воду, чтобы заглушить раздражение. — Иди лучше, стремянку достань. Елку пора ставить.
— Да далась вам эта елка... — пробурчал Сергей, появляясь в дверях кухни.
Он был в своих любимых растянутых трениках и майке. Живот, который за последний год заметно подрос, нависал над резинкой. В руке — пульт. В глазах — тоска человека, которого отрывают от просмотра политического ток-шоу ради какой-то ерунды.
— Сереж, завтра Новый год. Внуки второго числа приедут. Что они увидят? Пальму в кадке? Доставай елку. И игрушки с антресоли.
Он закатил глаза, но пошел.
Татьяна принялась разбирать пакеты. Банки, бутылки, свертки. Всё надо распихать по полкам холодильника, который и так уже трещал по швам. Она чувствовала себя белкой в колесе, которое кто-то крутит всё быстрее и быстрее.
На столе стояла миска с тестом. Блины. Она хотела сделать блинный торт с семгой — как в ресторане. Затеяла это с утра, достала фарш размораживаться, рыбу нарезала. Но блины, испеченные в спешке перед магазином, теперь лежали унылой, остывшей стопкой. Края подсохли и завернулись.
«Размороженные блины, — подумала она с горечью. — Вся жизнь какая-то размороженная. Вроде съедобно, но вкуса нет».
Звонок в дверь прозвенел ровно через сорок минут. Анна Петровна отличалась пунктуальностью снайпера.
Сергей был на балконе, курил (хотя обещал бросить еще в прошлом году). Татьяна вытерла руки о полотенце, поправила растрепавшиеся волосы и пошла открывать.
— Здравствуй, Таня, — свекровь стояла на пороге, маленькая, сухая, в своем вечном драповом пальто и пуховом платке.
В нос ударил резкий, специфический запах. Запах мокрой шерсти, смешанный с уличной сыростью и старыми духами «Красная Москва». Этот запах всегда ассоциировался у Татьяны с проверкой. Словно сейчас Анна Петровна достанет белую перчатку и проведет по плинтусам.
— Здравствуйте, Анна Петровна. Проходите, раздевайтесь. У нас тепло.
Свекровь вошла, тяжело опираясь на трость. Она выглядела осунувшейся. Глаза, обычно цепкие и колючие, сегодня бегали. Она не смотрела на Татьяну прямо. Стянула платок, обнажив седую, аккуратно уложенную голову.
— Сережа где? — спросила она, даже не поздоровавшись толком.
— Курит. Сейчас выйдет. Чай будете? Или сразу за стол? Я пока только нарезку делаю, горячее позже...
— Не надо мне чая. И нарезки не надо, — отмахнулась свекровь, проходя в зал. — Сяду просто. Ноги гудят. Гололед такой, что пока от такси дошла, думала, Богу душу отдам.
Она уселась на диван — тот самый, который они с Сергеем купили пять лет назад и который теперь предательски скрипел при каждом движении. Свекровь окинула комнату взглядом.
В углу сиротливо стояла искусственная елка. Сергей собрал ее, но ветки не распушил. Она выглядела как облезлый ершик для унитаза. Коробка с игрушками стояла рядом, покрытая слоем серой пыли — Сергей даже не протер её, когда доставал с антресоли.
— Елка... — пробормотала Анна Петровна. — Лысая какая-то.
— Распушим, нарядим, будет красавица, — бодро сказала Татьяна, входя в комнату с подносом. — Вот, возьмите мандаринку. Для настроения.
В этот момент с балкона вернулся Сергей. От него пахло табаком и ментоловой жвачкой. Увидев мать, он как-то странно дернулся. Не обрадовался, не улыбнулся дежурно, а именно дернулся, словно школьник, которого застукали с сигаретой.
— О, мам. Привет. Ты чего так рано?
— Рано? — Анна Петровна посмотрела на сына тяжелым, немигающим взглядом. — А мне когда надо было? К шапочному разбору? Или когда ты мне разрешишь?
В воздухе повисло напряжение. Татьяна замерла с подносом. Обычно Анна Петровна боготворила сына. «Сереженька то, Сереженька это». Любой выпад в сторону сына пресекался на корню. А тут — сталь в голосе.
— Да я не про то, мам, — Сергей отвел глаза, почесал затылок. — Просто думал, ты отдохнешь с дороги, мы тут пока... подготовимся.
— Подготовитесь... — эхом повторила она. — Ну, готовьтесь. Я посижу. Посмотрю.
Татьяна решила разрядить обстановку. Мужчины — они такие, вечно ляпнут не то. А ей нужен мир. Хотя бы на эти два дня.
— Так, всё! — она хлопнула в ладоши. — Хватит киснуть. Сережа, включай гирлянду, проверим, работает ли. Анна Петровна, а вы нам поможете командовать. Будете говорить, куда какой шар вешать. У вас же вкус идеальный.
Это была лесть, грубая и неприкрытая, но обычно она работала. Анна Петровна любила, когда её вкус хвалили.
Сергей, кряхтя, полез под стол искать розетку. Татьяна присела на корточки перед коробкой с игрушками. Старая, картонная, перевязанная бечевкой. В ней хранилась история их семьи за тридцать лет.
Она открыла крышку. Запахло старой бумагой и хвоей — фантомный запах, въевшийся в игрушки за годы. Сверху лежал стеклянный космонавт с облупившейся краской, которого Сережа разбил и склеил еще в пятом классе. Рядом — огромный красный шар с белой снежинкой, подарок от коллег на десятилетие свадьбы.
— Смотрите, какой, — Татьяна достала космонавта, улыбаясь. — Помните его, Анна Петровна? Вы рассказывали, как Сережа его выменял на вкладыши от жвачки.
Свекровь молчала. Она сидела, вцепившись узловатыми пальцами в набалдашник трости. Её взгляд был прикован не к игрушке, а к затылку сына, который возился с удлинителем.
— Сереж, ну что там? — поторопила Татьяна. — Включай.
Гирлянда мигнула и зажглась разноцветными огнями. Красный, зеленый, синий, желтый. Дешевый китайский свет, который должен был создать магию. Но магии не было. Была только пыльная комната, запах мокрой шерсти и тяжелое молчание свекрови.
— Ну вот! — Татьяна встала, отряхнула колени. — Теперь шары. Анна Петровна, давайте, я вам подавать буду, а вы на нижние ветки вешайте, вам же вставать тяжело. Вот этот, красный, давайте сюда...
Она протянула свекрови большой красный шар. Тот самый, со снежинкой. Символ их крепкой семьи. Тридцать лет брака. Двое детей. Квартира, машина, дача. Всё как у людей. Всё правильно.
Анна Петровна посмотрела на шар. Потом перевела взгляд на Татьяну. В её глазах стояли слезы. Не умиления, нет. Злые, горькие слезы.
— Не возьму, — тихо сказала она.
— Что? — не поняла Татьяна. — Не нравится? Ну давайте другой, вот есть золотая шишка...
— Убери, — голос свекрови стал громче, резче. — Убери от меня этот хлам.
Сергей вылез из-под стола, красный от натуги.
— Мам, ты чего начинаешь? Нормальные игрушки.
И тут Анну Петровну прорвало. Она резко стукнула тростью об пол. Звук был сухой, как выстрел.
— Нормальные? Нормальные?! — она подняла голову, и её лицо исказилось гримасой отвращения. — Вы тут цирк устроили! Оливье режете, гирлянды включаете! Семью изображаете!
Татьяна растерянно опустила руку с шаром.
— Анна Петровна, у вас давление? Может, таблетку? Мы же просто елку наряжаем...
— Ёлку я наряжать не буду! — выплюнула свекровь, и слюна брызнула с губ. — Пусть твоя пассия наряжает!
В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как гудит старый холодильник на кухне.
Татьяна моргнула.
— Кто? — переспросила она шепотом. — Какая пассия?
Сергей побелел. Мгновенно. Из красного, распаренного, он превратился в восковую фигуру.
— Мама! — рявкнул он, делая шаг к дивану. — Замолчи! У тебя маразм? Ты что несешь? Тань, не слушай её, она таблетки перепутала!
— Не смей на меня орать! — Анна Петровна, неожиданно резво для своего возраста, встала, опираясь на трость. Её трясло. — Я терпела, Сережа. Полгода терпела. Думала, у тебя совесть проснется. Думала, перебесишься. Но когда ты мне вчера позвонил... Когда ты сказал, что *после двенадцати к ней поедешь*...
Шар выскользнул из рук Татьяны.
Время замедлилось. Она видела, как красный стеклянный бок летит к паркету. Как он ударяется. Как разлетается на сотни мелких осколков с мелодичным, жалобным звоном.
*Дзынь.*
И всё. Мира больше не было.
Татьяна смотрела на осколки. Красные на светлом лаке. Похоже на капли крови.
— К кому? — голос Татьяны был чужим. Плоским. Лишенным интонаций.
— Тань, это бред, — Сергей подскочил к жене, пытаясь взять её за плечи. Руки у него были ледяные и мокрые. — Мама старая, она путает... Ей приснилось...
— Не трогай меня, — Татьяна дернула плечом, сбрасывая его руку. Она медленно подняла глаза на мужа.
В его глазах был животный страх. Не раскаяние. Страх пойманного вора.
Она повернулась к свекрови. Анна Петровна стояла, тяжело дыша, и смотрела на невестку не с торжеством, а с какой-то бесконечной, смертельной усталостью.
— Какая пассия, Анна Петровна? Говорите.
— Мама, я тебя в дурку сдам! — заорал Сергей, срываясь на фальцет. — Заткнись! Ты всё рушишь!
— Я рушу?! — свекровь шагнула к сыну и с размаху, неожиданно сильно, ударила его свободной рукой по щеке. — Ты, подлец! Ты рушишь! Ты! А меня заставляешь в этом участвовать! «Мама, посиди с Таней, пока я якобы в магазин съезжу, а я к Ленке сгоняю, подарок завезу». Это кто мне вчера говорил? Кто?! Я тебе что, сводня? Я тебе прикрытие?
Татьяна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ленка.
В голове, как в калейдоскопе, замелькали картинки последних месяцев.
Задержки на работе («отчетный период, Танюш, ты же знаешь»).
Новый пароль на телефоне («да там банковское приложение обновилось, требуют»).
Внезапная командировка в Тулу на выходные («клиент проблемный»).
И запах. Тот самый новый парфюм, который появился у него месяц назад. «Коллеги подарили на 23 февраля, заранее». В ноябре.
Она верила. Господи, какая же она была дура. Она верила, потому что *хотела* верить. Потому что в пятьдесят два года страшно остаться одной. Потому что привычка. Потому что «у нас же внуки».
— Ленка... — прошептала Татьяна. — Из планового отдела? Ей же... тридцать?
Сергей молчал. На его щеке наливался красный след от материнской пощечины. Он стоял, ссутулившись, похожий на побитого пса.
— Двадцать восемь, — безжалостно поправила Анна Петровна. — И она беременна, Таня. Четвертый месяц.
Мир не просто рухнул. Он схлопнулся в черную точку.
Беременна.
Татьяна смотрела на мужа. На его обвисшие треники. На живот. На редкие волосы. Двадцать восемь лет. Беременна. Он что, с ума сошел?
— Это правда? — тихо спросила она.
Сергей молчал. Он смотрел в пол, на осколки красного шара. Потом поднял голову. Взгляд его изменился. Страх ушел. Появилась злость — защитная, крысиная злость загнанного в угол.
— Ну да! — выкрикнул он. — Да! Правда! И что? Убивать меня теперь? Да, я полюбил! Имею я право на счастье, в конце концов?! Я с тобой как в болоте! Дом — работа, работа — дом! А там... там жизнь!
Татьяна молча развернулась и пошла на кухню.
— Таня! — крикнул ей вслед Сергей. — Таня, стой! Давай поговорим! Не надо истерик!
Она не слушала. В ушах стоял звон. Она вошла на кухню. Там было душно. Пахло вареной курицей и теми самыми размороженными блинами. Запах уютного дома, который теперь вызывал тошноту.
Она подошла к столу. Взяла миску с оливье, который не успела заправить майонезом. Нарезанная кубиками вареная колбаса, картошка, огурцы... Вся её жизнь была как этот салат. Мелко нарезанная, перемешанная, обычная.
Руки дрожали.
— В болоте, значит... — прошептала она.
В дверном проеме появился Сергей.
— Тань, ну пойми... Это случилось случайно. Мы не планировали. Но я не могу её бросить, там ребенок. Но и тебя я не гоню! Мы же родные люди! Мы можем... ну, как-то решить. Жить как соседи пока... Или я буду помогать...
Татьяна медленно подняла на него глаза.
— Как соседи?
— Ну да. Куда я сейчас пойду? У Лены там... в общем, там мама её, места мало. А квартиру делить — это же долго. Давай Новый год встретим по-человечески, ради мамы, ради детей, а потом обсудим. Спокойно, без нервов.
Он предлагал ей доесть этот протухший суп. Сделать вид, что всё нормально. Надеть маску и улыбаться.
Из коридора донесся голос Анны Петровны. Она не ушла. Она стояла в коридоре, прислонившись к косяку.
— Не смей, Таня, — сказала свекровь глухо. — Не смей соглашаться. Он тебя за половую тряпку держит. И меня тоже.
— Мама! — взревел Сергей. — Уходи! Пошла вон из моего дома!
— Это не твой дом, — тихо сказала Татьяна.
Она взяла со стола большую супницу. Тяжелую, фарфоровую. Подарок мамы на свадьбу.
— Что? — Сергей опешил.
— Это не твой дом, — повторила она громче. — Это квартира моих родителей. Ты забыл? Мы её приватизировали на меня и детей. Ты здесь только прописан.
— Ты меня выгоняешь? — он усмехнулся, нервно, криво. — Сейчас? Тридцатого декабря? В ночь? Тань, не дури. Куда я пойду?
— К Лене. Или к маме. Мне всё равно.
— Ты не сделаешь этого, — он шагнул к ней, пытаясь давить авторитетом, как делал это всегда. — Ты без меня пропадешь. Кто тебе кран починит? Кто сумки таскать будет? Да ты же...
Татьяна посмотрела на супницу в своих руках. Потом на мужа.
А потом сделала то, чего от неё не ожидал никто. И меньше всего — она сама.
Она разжала пальцы.
Супница рухнула на кафельный пол кухни. Грохот был страшный. Осколки брызнули во все стороны, царапая ноги.
Сергей отпрыгнул.
— Ты больная?!
— Вон, — сказала Татьяна. Голос её не дрожал. Внутри было пусто и холодно, как в выстуженном доме. — Вон отсюда. Сейчас же. В том, в чем стоишь. Пакет мусорный дам — вещи собрать. Пять минут тебе.
— Таня...
— Время пошло.
Она обошла его, как обходят грязную лужу, и вышла в коридор. Анна Петровна стояла там, бледная, держась за сердце.
— Спасибо вам, — сказала Татьяна, глядя свекрови в глаза. — За правду спасибо.
Анна Петровна только кивнула.
— Я не могла больше, Таня. Смотреть, как он... как он из тебя дуру делает. И мне в глаза врет. «Мама, я на совещании». А сам... Стыдно мне. Стыдно, что такого сына воспитала.
Из спальни донесся шум. Сергей швырял вещи. Хлопали дверцы шкафа. Он орал что-то нечленораздельное, матерился.
Татьяна стояла посреди разгромленного уюта. Осколки шара в зале. Осколки супницы на кухне. Елка, похожая на скелет.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Оттуда на неё смотрела уставшая, лохматая женщина с потекшей тушью. Пятьдесят два года. Жизнь кончилась?
Нет. Жизнь только началась. Страшная, неизвестная, одинокая, но — честная.
Сергей вылетел в коридор с черным мусорным пакетом, в который были наспех запиханы джинсы и рубашки. На ногах — зимние ботинки на босу ногу (носки, видимо, не нашел). Пуховик в руках.
— Ты пожалеешь! — орал он, брызгая слюной. — Ты приползешь! Кому ты нужна, старуха! Да я...
— Ключи, — Татьяна протянула руку.
Он швырнул связку на тумбочку. Металл звякнул, оставив царапину на полировке.
— Подавись своей квартирой! Стервы! Обе! И ты, и мать! Спелись!
Он выскочил в подъезд, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.
Тишина.
Татьяна медленно сползла по стене на пол. Сил не было. Ноги не держали. Она сидела на полу, среди чужой обуви, и смотрела на дверь.
Анна Петровна тяжело опустилась рядом. Прямо на грязный коврик. Две женщины. Бывшая жена и мать предателя.
— Ушел, — констатировала свекровь.
— Ушел, — эхом отозвалась Татьяна.
— Тань... — свекровь порылась в кармане пальто, достала валидол. — У тебя коньяк есть?
Татьяна истерически хрюкнула. Это был смех сквозь слезы.
— Есть. Сережа на Новый год берег. Дорогой.
— Неси.
Татьяна попыталась встать, но тут в дверь позвонили.
Они переглянулись. Вернулся? Передумал? Или забыл что-то?
Татьяна, пошатываясь, подошла к глазку. Никого.
— Кто там? — спросила свекровь.
— Никого...
Татьяна открыла дверь. На пороге никого не было. Но на коврике лежал конверт. Обычный, белый, без марок. И на нем знакомым, размашистым почерком Сергея было написано: *«Татьяне»*.
Сердце пропустило удар. Когда он успел? Он же выбежал с пакетом, в истерике... Или это было заготовлено заранее?
Она подняла конверт. Руки тряслись так, что бумага шуршала.
— Что там? — Анна Петровна вытянула шею.
Татьяна надорвала край. Внутри лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Она развернула его.
Это была не записка. И не письмо с извинениями.
Это было уведомление из банка. О кредите. Огромном кредите под залог квартиры. Датировано тремя месяцами назад.
И внизу, мелким шрифтом, приписка от руки:
*«Ты же не думала, что я уйду с голой жопой? Квартира теперь общая проблема. С Новым годом, любимая».*
Татьяна почувствовала, как темнеет в глазах. Пол качнулся.
— Что там, Таня? — голос свекрови звучал как из бочки. — Что он написал?
Татьяна не могла говорить. Она протянула листок свекрови.
Анна Петровна надела очки, поднесла листок к глазам. Прочитала. И вдруг схватилась за грудь, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед.
— Сережа... Сынок... — прохрипела она и начала заваливаться на бок.
Татьяна бросилась к ней, но в этот момент её телефон, лежащий на тумбочке, ожил. Пришло сообщение.
От Лены. Той самой Лены.
Фотография. Тест на беременность с двумя полосками. И подпись:
*«Не жди его. И не ищи деньги. Мы уже в аэропорту. Турция, "всё включено". Спасибо за спонсорство, бабуля».*
Татьяна подняла глаза на свекровь, которая сидела на полу с серым лицом, прижимая руку к сердцу.
— Анна Петровна! — закричала Татьяна, хватая телефон. — Анна Петровна, дышите!
Она набирала «103», пальцы скользили по экрану.
«Мы в аэропорту».
«Кредит под залог квартиры».
Свекровь умирает на коврике.
Муж сбежал с любовницей и деньгами.
А до Нового года оставалось всего тридцать часов.
Татьяна поднесла телефон к уху.
— Скорая?! Срочно! Сердечный приступ! Адрес...
Она диктовала адрес, глядя на открытую дверь в темный подъезд. Оттуда тянуло могильным холодом. И ей казалось, что в этой темноте кто-то стоит и смеется.
— Вызов принят, ждите, — буркнул диспетчер.
Татьяна отбросила телефон. Обняла свекровь, которая уже почти не дышала.
— Не умирайте, — шептала Татьяна, гладя её по седым волосам, от которых пахло мокрой шерстью и бедой. — Пожалуйста, не умирайте. Вы же единственная, кто у меня остался.
И в этот момент Анна Петровна открыла глаза. В них не было боли. В них была ярость. Чистая, холодная ярость.
— Я не умру, — прошептала она, сжимая руку Татьяны так, что хрустнули костяшки. — Я этого гаденыша из-под земли достану. Ты слышишь меня, Таня? Мы его уничтожим.
Она попыталась встать, но силы оставили её, и она снова обмякла на руках невестки.
А в квартире, в пустой и разгромленной зале, вдруг сама по себе замигала дешевая китайская гирлянда. Красный. Синий. Зеленый. Желтый. Веселые огоньки над руинами жизни.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.