— Салатницу не трогай, она для «шубы», — сказала Галина, не оборачиваясь. Нож мерно стучал по доске, превращая вареную морковь в оранжевую крошку. — Возьми ту, с голубой каемкой. Для оливье хватит.
Сергей не ответил. Он стоял у окна, спиной к кухне, и барабанил пальцами по подоконнику. Ритм был нервный, сбивчивый, совсем не под стать бодрой музыке из телевизора, где Женя Лукашин в сотый раз объяснял, что он пошел в баню.
— Сереж, ты слышишь? — Галина смахнула морковь в миску и потянулась за картошкой. Руки были липкими от крахмала. — Достань горошек с верхней полки. У меня уже спина не гнется.
Он наконец повернулся. Галя мельком глянула на него и замерла с ножом в руке. Вид у мужа был такой, будто он только что проглотил лимон целиком, вместе с кожурой. Лицо серое, под глазами мешки, а взгляд бегает где-то по уровню плинтуса.
— Не будет горошка, — буркнул он.
— В смысле не будет? — не поняла она. — Я же вчера две банки купила. Вон они, за чаем стоят.
— Салата не будет. И «шубы» твоей. И гостей.
Галина аккуратно положила нож. Вытерла руки о передник — старый, с выцветшими подсолнухами, который давно пора было пустить на тряпки, да все руки не доходили. В кухне пахло вареными овощами и маринадом, уютный, привычный запах тридцать первого декабря, который сейчас вдруг показался ей душным, почти тошнотворным.
— Ты пил, что ли? — спросила она тихо. — С утра пораньше? Сереж, мы же договаривались. Вечером Петровы придут, Ленка с мужем…
— Не придут, — он дернул плечом, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Я всем позвонил. Сказал, что мы заболели. Грипп. Температура сорок.
Галина почувствовала, как внутри что-то тяжело ворочается, нехорошее, холодное. Она медленно села на табуретку. Ноги вдруг стали ватными.
— Зачем?
Сергей прошел к столу, взял яблоко, повертел его и положил обратно. Видно было, что он готовил речь. Долго готовил, репетировал перед зеркалом или в машине, пока ехал с работы. Но сейчас слова застревали у него в горле, как рыбья кость.
— Галь, давай без истерик, а? — он поморщился, хотя она еще не повысила голоса ни на полтона. — Просто ситуация такая… сложная. Мама звонила.
— И? — Галина напряглась. Свекровь, Тамара Игнатьевна, была женщиной-танком, женщиной-бульдозером, которая укатывала в асфальт любые возражения. Если звонила мама — жди беды.
— Ей плохо. Одиноко. Возраст, сама понимаешь. Давление скачет.
— И поэтому мы отменили гостей? Чтобы я поехала к ней с судочками? Сереж, она живет через два квартала. Могли бы забрать ее к нам.
— Нет, — он резко выдохнул, наконец подняв на нее глаза. В них не было вины, только глухое, упрямое раздражение. Так смотрят на сломанный механизм, который проще выкинуть, чем чинить. — К нам нельзя. Потому что это больше не «к нам».
В кухне стало очень тихо. Только холодильник привычно тарахтел, да в телевизоре Ипполит бубнил про заливную рыбу.
— Что ты несешь? — спросила Галина. Голос звучал чужим, плоским.
Сергей сунул руки в карманы домашних штанов, выпятил подбородок. Это была его защитная поза. Поза обиженного мальчика, который нашкодил, но уверен, что его сейчас несправедливо накажут.
— Квартиру я переписал на маму! — выпалил он. Быстро, как скороговорку, чтобы не успеть передумать. — Дарственную оформил. Неделю назад. Документы уже в Росреестре прошли. Так что встречай Новый год, где хочешь! – бросил муж, и эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как кирпичи.
Галина моргнула. Раз, другой. Смысл слов доходил туго, пробиваясь через вату в ушах.
— Как переписал? — переспросила она. — Это же… Сереж, это наша квартира. Мы ее двадцать лет выплачивали. Мои родители первый взнос давали, когда мы поженились. Мы ремонт делали… Я шторы эти неделю выбирала…
Она обвела взглядом кухню. Новые обои в мелкий цветочек, которые она клеила сама, стоя на стремянке, пока Сергей подавал полосы. Плитка, которую они выбирали три выходных подряд, ругаясь до хрипоты из-за оттенка бежевого.
— Юридически она была на мне, — отрезал он. Голос его окреп. Самое страшное было произнесено, теперь оставалось только держать оборону. — Приватизировали на меня. Твои родители дали деньги в конверте, расписок нет. Так что все по закону.
— По закону? — Галина встала. Табуретка с визгом проехала по плитке. — А по совести? Сереж, ты что, с ума сошел? Какой Новый год? Какая мама? Мы двадцать пять лет прожили!
— Вот именно! — он вдруг сорвался на крик, лицо пошло красными пятнами. — Двадцать пять лет! Я устал, Галя! Я просто устал! Ты меня душишь! Своим бытом, своими салатами, своей правильностью! «Сережа, прибей полку», «Сережа, не пей пиво», «Сережа, нам надо менять трубы». Я не сантехник, я мужик! Я хочу жить, понимаешь? Жить!
— И поэтому ты отдал единственное жилье матери? — логика ускользала от нее. — Чтобы жить? А жить ты где будешь?
— Здесь буду, — он усмехнулся, криво, некрасиво. — Мама мне разрешила пожить. А вот насчет тебя… Она считает, что нам надо отдохнуть друг от друга.
— Отдохнуть?
— Да. Паузу взять. Развод пока не оформляем, волокита эта под праздники никому не нужна. Но жить вместе мы не можем. Мама приедет сегодня. Сюда. Она хочет встретить Новый год с сыном. Без посторонних.
Посторонних.
Это слово ударило сильнее, чем новость о квартире. Двадцать пять лет стирки, готовки, воспитания сына, который сейчас служит в армии, лечения его гастрита, поездок на дачу к его маме — и теперь она «посторонняя».
Галина посмотрела на стол. Там, в миске, лежала недорезанная морковь. Рядом — банка горошка, которую она все-таки достала вчера, просто он не заметил.
— То есть ты меня выгоняешь? — спросила она. — Прямо сейчас? Тридцать первого декабря? В пять вечера?
— Ну почему выгоняю? — Сергей отвел взгляд, снова начав изучать узор на линолеуме. — Я же не зверь. Можешь вещи собрать спокойно. Такси вызови. К своей матери поезжай, она у тебя женщина гостеприимная, чай, не выгонит дочку.
Мама Галины жила в «однушке» на другом конце города, в старой хрущевке с просевшим диваном и тремя кошками.
— Ты все продумал, — констатировала Галина. Не было ни слез, ни истерики, чего она сама от себя ожидала. Вместо этого внутри разливалась ледяная пустота. — Дарственная… Чтобы при разводе не делить. Да?
Сергей промолчал. Молчание было красноречивее любых слов. Конечно. Если бы это была продажа, нужно было бы ее согласие. Если развод — дележка имущества. А дарственная — это чисто, быстро и безвозвратно. Умно. Подло.
— Хорошо, — сказала она.
— Что хорошо? — он удивился. Ожидал криков, битья посуды, мольбы. Он был готов к скандалу, но не к этому спокойному «хорошо».
— Хорошо, я уйду.
Галина развязала тесемки передника. Сняла его через голову, аккуратно сложила и положила на край стола. Потом взяла миску с нарезанной морковью.
— Ты что делаешь? — насторожился Сергей.
— Убираю. Не пропадать же добру, — она открыла мусорное ведро и вывалила туда морковь. Потом туда же полетела картошка.
— Эй! Ты чего? — он дернулся было к ней, но остановился.
— Салата же не будет, — ровным голосом сказала Галя, отправляя в ведро банку дорогого майонеза. — И «шубы» не будет. Селедка, кстати, в холодильнике, на нижней полке. Почищенная, но без масла. Думаю, Тамара Игнатьевна оценит. Она же любит все «натуральное».
Она вышла в коридор. Сергей поплелся за ней, держась на безопасном расстоянии, словно боялся, что она сейчас схватит зонтик и огреет его по голове. Но Галина просто открыла шкаф-купе.
Достала чемодан. Тот самый, с которым они пять лет назад ездили в Турцию. Единственный раз, когда выбрались за границу. Сергей тогда еще ныл, что дорого, но потом уплетал «все включено» за обе щеки.
Звук расстегиваемой молнии в тишине квартиры прозвучал как выстрел.
— Галь, ну ты это… самое необходимое бери, — пробормотал он. — Остальное потом заберешь. После праздников созвонимся, решим. Я ж не изверг какой, вещи твои мне не нужны.
Она не отвечала. Методично, стопками, укладывала свитера. Джинсы. Белье.
Внезапно она остановилась, держа в руках шерстяные носки, которые связала ему на прошлый Новый год. Синие, с дурацким оленем. Он их так ни разу и не надел, сказал — «колются».
— А знаешь, Сережа, — она повернулась к нему, все еще сжимая носки. — Я ведь догадывалась.
— О чем? — он напрягся, втянул голову в плечи.
— Что ты маменькин сынок, я знала всегда. Но что ты трус…
— Не смей! — взвизгнул он. — Я о будущем думаю! О безопасности! Ты же транжира! Вечно тебе то ремонт, то зубы, то сыну в армию посылки! А мать — она сохранит. Она надежный человек.
— Надежный, — эхом повторила Галина. — Конечно. Особенно когда надо невестку выжить.
Она швырнула носки в чемодан. Потом пошла в спальню. Сергей топтался в дверях, наблюдая, как она сгребает с тумбочки свои кремы, зарядку, книгу.
— Ключи на тумбочке оставь, — буркнул он.
Галина замерла. Взяла связку ключей. Брелок в виде половинки сердечка. У него была вторая половинка. Какая пошлость, подумала она. Какая дешевая, китайская пошлость — вся их жизнь.
— Оставлю, — сказала она. — Когда выйду.
Сборы заняли двадцать минут. Двадцать минут, чтобы упаковать двадцать пять лет жизни в один чемодан на колесиках и большую спортивную сумку. Галина надела пуховик, замотала шею шарфом. В прихожей было душно, пот тек по спине, но ее била мелкая дрожь.
— Ну… бывай, — Сергей стоял, прислонившись к косяку двери в ванную. Вид у него был уже не такой боевой. Скорее, растерянный. Он, кажется, только сейчас начал осознавать, что через пять минут в квартире станет пусто. И тихо. И никто не спросит, где лежит чистая рубашка.
— Еду в холодильнике найдешь, — сказала Галина, берясь за ручку чемодана. — Хотя нет, я же все выкинула. Ну, мама привезет. Она у тебя мастерица пирожки печь. С капустой.
Она открыла входную дверь. Из подъезда пахнуло холодом, чужой жареной курицей и сыростью. Лифт гудел где-то на верхних этажах.
— Галь! — окликнул он ее, когда она уже перешагнула порог.
Она остановилась, но не обернулась. Сердце на секунду сжалось. Может, сейчас? Сейчас он скажет: «Дура, вернись, это шутка, это идиотский розыгрыш»?
— Ты… это… матери не звони моей. Не надо сцен.
Сжатое сердце разжалось и превратилось в камень.
— Пошел ты, Сережа, — спокойно сказала она. — Просто пошел ты.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Все.
Галина стояла на лестничной площадке, глядя на облупленную цифру «35» на двери. Ей хотелось заплакать, завыть, ударить кулаком в этот дерматин, но сил не было. Была только тошнота и странное, звенящее ощущение нереальности.
Лифт приехал. Она с трудом затащила чемодан внутрь. В зеркале отразилась тетка. Не женщина, а именно тетка: лицо серое, волосы выбились из-под шапки, тушь чуть размазалась в уголке глаза. Старая, усталая, никому не нужная.
«Встречай Новый год, где хочешь».
Она вышла из подъезда. На улице было мерзко. Не сказочный снегопад, а какая-то ледяная крупа вперемешку с дождем. Под ногами чавкало. Мимо пронеслась машина, обдав ее брызгами грязной жижи, но Галина даже не отшатнулась. Ей было все равно.
Она достала телефон. 17:45. До Нового года шесть часов.
Кому звонить? Маме? Чтобы услышать: «А я тебе говорила, что он козел»? И потом весь вечер пить валерьянку и смотреть на ковры на стенах? Подруге Ленке? У нее полон дом гостей, дети, внуки, шум, гам… Куда она там со своим чемоданом и траурным лицом?
Галина потащила чемодан к скамейке у детской площадки. Протерла перчаткой мокрые рейки, села. Сумку поставила на колени.
Надо было вызвать такси. Просто вызвать такси и уехать. Куда угодно. В гостиницу.
Телефон в руке звякнул. Сообщение.
От Сергея: *«Забыл сказать. Там на антресолях коробка с документами моими на машину. Ты не брала случайно?»*
Галина усмехнулась. Истерический смешок вырвался наружу облачком пара. Он ее выгнал, а его беспокоит коробка.
Она начала набирать ответ, но пальцы замерзли и не слушались. И тут телефон снова ожил. Звонок. На экране высветилось фото сына: «Дима (Армия)».
Галина судорожно вздохнула, пытаясь придать голосу бодрость.
— Да, сынок! С наступающим, родной!
— Мам, привет! — голос Димы был веселым, фоном слышался шум, смех, кто-то бренчал на гитаре. — С наступающим! Как вы там? Готовитесь? Батя небось уже пробу снимает?
— Да… готовимся, — Галина зажмурилась, сдерживая слезы. — Папа… папа в магазине. За шампанским пошел.
— А, понятно. Слушай, мам, я тут на минутку вырвался к телефону. У меня новость пушка! Мне увольнительную дали! На сутки! Представляешь? Ротный расщедрился!
— Как… увольнительную? — Галина чуть не выронила телефон.
— Ну вот так! Я уже на вокзале, в электричку сажусь. Через три часа буду! Сюрприз хотел сделать, но не удержался. Вы там на стол накрывайте, я голодный как волк! Батины соленья доставай! Все, связь пропадает, целую!
Гудки.
Галина смотрела на потухший экран. Дима едет. Через три часа он будет дома. В квартире, которая теперь принадлежит свекрови. Где ее, Галины, больше нет. И где отец, наверное, уже готовит место для своей мамочки.
Что она скажет сыну? «Папа выгнал меня, а квартиру подарил бабушке»? Дима вспыльчивый, он же там все разнесет. Отец с сыном подерутся. В новогоднюю ночь. Господи…
Она не могла этого допустить. Не сейчас.
Галина резко встала. Чемодан покачнулся.
Надо вернуться. Не проситься назад, нет. Просто… перехватить Диму? Или зайти и устроить скандал такой, чтобы Тамара Игнатьевна сама сбежала? Нет, у той нервы как канаты.
В этот момент к подъезду подъехало такси. Желтая машина, забрызганная грязью по самую крышу. Галина машинально отступила в тень разросшегося куста сирени, хотя листья давно опали, и спрятаться за голыми ветками было трудно.
Из такси вышла Тамара Игнатьевна. В своей неизменной шубе «под норку», в берете с брошью. Она выглядела торжественно и воинственно. В руках — объемная сумка с пирогами (запах долетел даже до скамейки) и пакет с подарками.
«Приехала. Хозяйка», — подумала Галина с ненавистью.
Но Тамара Игнатьевна не спешила к домофону. Она открыла заднюю дверь такси и властно махнула рукой:
— Ну, выходи уже, не копайся! Скользко же!
Из машины показалась нога в модном ботфорте на шпильке. Потом — короткая дубленка. И, наконец, вся девушка. Молодая, лет двадцати пяти, не больше. Яркая блондинка с нарощенными ресницами, которые было видно даже отсюда.
Галина прищурилась. Кто это? Внучатая племянница? Дочь подруги?
Девушка выбралась наружу, поправила сумку на плече и капризно сказала:
— Тамара Игнатьевна, ну вы обещали, что лифт работает! Я на пятый этаж с пузом не поползу!
С пузом?
Галина впилась взглядом в фигуру блондинки. Дубленка была расстегнута, и под обтягивающим свитером отчетливо, гордо выпирал округлый животик. Месяц пятый-шестой, не меньше.
— Работает лифт, работает, Кристиночка, — заворковала свекровь тем самым голосом, которым двадцать лет назад разговаривала с маленьким Димой. — Сережа все проверил. Он нас ждет. Идем, моя хорошая. Тебе вредно мерзнуть. Нашему наследнику вредно.
«Нашему наследнику».
Мир качнулся. Земля ушла из-под ног, и Галина тяжело опустилась обратно на мокрую скамейку.
Наследнику.
Вот, значит, как. Не просто «квартира маме». Не просто «устал от быта».
У Сережи есть другая. Молодая. Беременная. И мама не просто в курсе — она главный организатор. Она везет новую жену в «очищенную» от старой рухляди квартиру.
Дарственная была не для того, чтобы спасти жилье от Галины. А для того, чтобы эта Кристиночка не смогла его отжать, если что пойдет не так. Свекровь подстраховалась со всех сторон. Сына пристроила, внука нового ждет, квартиру к рукам прибрала. А Галю — на помойку, как прокисший суп.
Галина смотрела, как дверь подъезда открылась — Сергей вышел встречать. Он выскочил в тапочках на снег, подхватил Кристину под руку, что-то зашептал ей, заглядывая в глаза так преданно и жалко, как никогда не смотрел на жену. Тамара Игнатьевна царственно кивнула и первой вошла в подъезд.
Дверь захлопнулась.
Галина осталась одна в темноте двора. В кармане вибрировал телефон — это приходили поздравления от коллег, картинки с бокалами и елочками.
Ярость.
Не обида, не боль, а холодная, белая, ослепительная ярость поднялась в ней волной, смывая усталость.
Они думают, что победили. Они думают, что она утрется и уползет к маме плакать в подушку. Они будут пить шампанское из ее бокалов, есть за ее столом, спать на ее простынях.
«Ну уж нет», — прошептала Галина.
Она вспомнила, что так и не отдала ключи. Сергей не проверил. Он был слишком занят мыслями о Кристиночке.
И еще она вспомнила кое-что. Деталь. Маленькую юридическую деталь, о которой говорил нотариус, когда они оформляли приватизацию двадцать лет назад. Тогда Сергей отмахнулся, а Галя запомнила. И документы. Оригиналы старых документов. Сергей думал, что они в той коробке на антресолях.
Но коробка на антресолях была пустой. Галина переложила все важные бумаги в свою папку еще год назад, когда искала свидетельство о рождении сына.
В той папке лежало то, что делало дарственную Сергея простой бумажкой. Филькиной грамотой.
А еще через три часа приедет Дима. Сын, которого они забыли включить в свои планы.
Галина встала. Вытерла мокрое лицо. Подхватила чемодан.
Она не поедет к маме.
Она пойдет в ближайшее интернет-кафе или круглосуточную копировальную, распечатает кое-что. А потом вернется.
Ровно к бою курантов.
Но тут ее взгляд упал на окна их квартиры на третьем этаже. Свет горел ярко. И в окне мелькнул силуэт. Не Сергея. Не свекрови. И не Кристины.
Это был мужской силуэт. Широкий, незнакомый. Он подошел к окну, раздвинул шторы (Галины шторы!) и посмотрел вниз. В руках у него что-то блеснуло. Похоже на погоны.
Галина прищурилась. У подъезда, скрытая за сугробом, стояла еще одна машина. Не такси. Черный, неприметный седан с тонированными стеклами. И номера… Номера были непростые.
Свекровь привезла не только Кристину. Она привезла кого-то еще. Или… Сергей вляпался во что-то, о чем Галя даже не догадывалась, и «квартира на маму» была попыткой спастись не от жены, а от долгов или тюрьмы?
В этот момент телефон снова звякнул. Смс. Но не от коллег.
От абонента «Банк»: *«По вашей карте произведена транзакция: Оплата госпошлины. Сумма: 50 000 руб. Недостаточно средств»*.
Какой пошлины? Она ничего не платила.
Галина посмотрела на черную машину, на окна, где ходил чужой мужчина, на свой чемодан.
Игра только начиналась...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.