— Ты долго там копаться будешь? Дверь закрой, дует!
Голос Виктора прозвучал из комнаты глухо, перекрываемый бубнежом телевизора. Татьяна прижалась спиной к холодной обивке входной двери, пытаясь отдышаться. Лифт, как назло, встал между пятым и шестым, пришлось тащить пакеты пешком на девятый. В висках стучало, мокрая от пота спина неприятно липла к свитеру.
Она опустила пакеты на пол. Осторожно, чтобы не звякнуло стекло — в одном из них лежала банка дорогого горошка и бутылка «Мартини», которую она купила для себя. Впервые за три года.
Пакеты были красивые, глянцевые. На одном — смеющийся Дед Мороз, на другом — золотые снежинки. В полумраке прихожей, где уже месяц моргала и никак не могла перегореть лампочка, эти яркие пятна смотрелись чужеродно. Как золотые зубы в гнилом рту.
Татьяна стянула сапог. Молния заела на середине, пришлось дернуть.
— Тань! Ты оглохла?
В проеме двери показалась фигура мужа. Виктор был в своих любимых, вытянутых на коленях трениках и майке-алкоголичке, сквозь которую просвечивали седые волосы на груди. В руке — пульт, замотанный в целлофан.
— Я только вошла, Вить. Лифт не работает.
— Опять? — он поморщился, будто это она сломала лифт. — А чего так долго? Магазин за углом.
Его взгляд упал на пол. Сначала лениво, по инерции. Потом замер. Брови, кустистые, с проседью, поползли вверх, сходясь на переносице в глубокую складку. Татьяна знала эту складку. Она означала шторм.
— Это что?
— Продукты, Вить. К столу. Завтра же тридцатое, готовить надо...
— Я не про продукты, — он шагнул в тесную прихожую, и сразу стало нечем дышать. От него пахло кислым потом и вчерашним пивом. — Я про вот это.
Он ткнул толстым пальцем в пакет с Дедом Морозом. Из него предательски торчал уголок большой коробки с конструктором.
— Подарки, — тихо сказала Татьяна. Голос предательски дрогнул, но она тут же выпрямилась, расправляя плечи. — Внукам. И Ире с мужем.
— Подарки? — переспросил Виктор, словно пробовал слово на вкус, и оно оказалось тухлым. — Подарки, значит.
Он наклонился, рывком, без всякого уважения, выдернул коробку из пакета. «Лего». Огромный пиратский корабль. Ценник Татьяна отклеить не успела, только черным маркером замазала, но Виктор, прищурившись, поднес коробку к самому носу.
— Пять тысяч? — выдохнул он. Воздух со свистом вышел из его легких. — Пять тысяч рублей за кусок пластмассы?
— Это корабль, Витя. Пашка о нем полгода мечтал. Писал письмо...
— Пашка твой перебьется! — рявкнул Виктор, и эхо метнулось по бетонному колодцу подъезда, просачиваясь сквозь тонкие стены к соседям. — Пять тысяч! А в том пакете что?
Он пнул ногой второй пакет. Звякнуло.
— Осторожно! — Татьяна дернулась, закрывая собой сумки. — Там стекло!
— Стекло? Водку, что ли, купила? Так у меня есть.
— Не водку. Мартини. Ире. И себе.
— Себе? — Виктор выпрямился. Лицо его пошло красными пятнами. — Мартини? Ты, Таня, совсем умом тронулась на старости лет? Мы крышу на даче весной чем крыть будем? Лопухами?
Татьяна молча сняла второй сапог. Ноги гудели. Она знала, что сейчас начнется. Этот разговор висел в воздухе с середины декабря, когда она начала приносить домой чуть больше обычного — то шоколадку хорошую, то икру. Виктор косился, но молчал. Копил яд.
— Крышу мы покроем, — сказала она, стараясь говорить спокойно. Прошла мимо него в ванную, чтобы помыть руки. Ей нужно было время. Хоть минута.
— Нет, ты стой! — он схватил её за локоть. Пальцы у него были жесткие, цепкие. — Ты мне зубы не заговаривай. Откуда деньги?
Татьяна посмотрела на его руку на своем рукаве. Старый пуховик, купленный на распродаже пять лет назад. Ткань засалилась на манжетах.
— Отпусти.
— Откуда бабки, я спрашиваю?! — он тряхнул её. — Ты в заначку лазила? В "гробовые"?
— Не лазила я никуда.
— Врешь! — он оттолкнул её, да так, что Татьяна ударилась плечом о косяк. Боль была тупая, привычная. — Я же знаю, сколько ты получаешь. У тебя зарплата — слезы. Коммуналку заплати, проездной купи — и всё, зубы на полку. На какие шиши ты набрала этого барахла?
Он снова пнул пакет. Коробка с конструктором, которую он бросил на пол, жалобно хрустнула.
— Верни, — сказал он глухо. — Сейчас же собирайся и дуй обратно. Сдавай всё. Чеки сохранила?
— Нет.
— Что «нет»?
— Не верну, Витя.
— Что ты сказала?
В квартире повисла тишина. Только холодильник на кухне привычно дребезжал, да за стеной у соседей лаяла собака. Татьяна потерла ушибленное плечо. Внутри у неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал разгораться холодный, злой огонек. Она терпела двадцать лет. Терпела его экономию на спичках. Терпела то, что чайный пакетик заваривали по два раза. Терпела, что новые трусы покупались только тогда, когда старые превращались в марлю.
— Я сказала — не верну, — повторила она громче. — Это подарки. Новый год. Люди празднуют, Витя. Нормальные люди дарят друг другу радость, а не считают каждую копейку до инфаркта.
— Радость? — Виктор шагнул к ней. Он был ниже её на полголовы, но сейчас казался огромным от распиравшей его злобы. — Радость — это когда у тебя задница прикрыта! Когда долгов нет! А ты... Ты транжира. Ты нас по миру пустишь.
Он метнулся в комнату. Татьяна услышала, как хлопнула дверца шкафа. Скрипнули петли старого серванта. Звук отодвигаемой супницы.
«Пусть ищет, — подумала она с мстительным удовлетворением. — Пусть посмотрит. Там всё на месте».
Она знала, где лежит конверт. Белый, почтовый, с надписью «На дачу». Там лежали сто двадцать тысяч. Их неприкосновенный запас. Деньги, которые они откладывали два года.
Татьяна прошла на кухню. Включила чайник. Руки тряслись, пришлось сцепить их в замок. На столе стояла грязная тарелка с засохшим кетчупом — Виктор обедал. Хлебные крошки на полу. Липкое пятно у холодильника.
Она села на табурет и закрыла глаза.
Три месяца. Три месяца она жила двойной жизнью. Днем — библиотека, формуляры, пыль, бесконечные «женщина, тише». А вечером, когда Виктор, храпя, отрубался под телевизор, она шла на кухню. Тихо, как мышь, доставала миксер, обматывала его полотенцем, чтобы не гудел, и взбивала крем.
Торты. Капкейки. Бенто-тортики с дурацкими надписями, которые так любила молодежь.
Началось все случайно. Ира, дочка, попросила испечь внуку на день рождения «Наполеон». Татьяна испекла. Подруга Иры попробовала, попросила такой же. Потом коллега подруги. Сработало сарафанное радио.
Она пекла по ночам. Прятала коржи в духовке, крем — в глубине холодильника, за кастрюлей с борщом. Виктор в холодильник заглядывал редко, он считал, что подавать еду — бабская обязанность. Деньги она складывала на карту, которую завела тайком.
Эти пятьдесят тысяч — её. Личные. Заработанные бессонными ночами, обожженными пальцами, красными от недосыпа глазами. Она хотела праздника. Настоящего.
— Таня!!!
Крик был такой, что Татьяна подпрыгнула на табурете. Чайник ещё не закипел, только начал шуметь, но этот звук перекрыл всё. Это был не крик злости. Это был вопль раненого зверя.
Она вскочила, побежала в комнату.
Виктор стоял посреди зала. В руках у него был конверт. Тот самый. Белый, с надписью «На дачу».
Конверт был разорван.
— Где?! — прохрипел он. Лицо его из красного стало серым, как пепел. Губы тряслись.
— Что «где»? — не поняла Татьяна.
— Деньги! Где деньги, сука?!
Он швырнул конверт ей в лицо. Бумага ударила по щеке, порхнула на пол. Татьяна опустила взгляд.
Конверт был пуст.
— Витя, ты чего? — она растерянно улыбнулась, хотя внутри все сжалось. — Они там были. Я неделю назад пересчитывала, когда пыль вытирала. Сто двадцать тысяч. Пятитысячными.
— Не ври мне! — он подскочил к ней, схватил за грудки и тряхнул так, что зубы клацнули. — Ты их взяла! Ты! Больше некому! Накупила своих конструкторов, тряпок, жратвы дорогой! Решила шикануть? Решила, пока я на работе горбачусь, всё спустить?
— Я не брала! — закричала она, пытаясь оторвать его руки. — Пусти! Больно!
— Больно тебе? А мне не больно? Два года! Два года я себе в пиве отказывал, курить бросил почти! А ты...
Он отшвырнул её. Татьяна упала на диван. Пружины жалобно взвизгнули.
— Собирайся, — сказал он страшно, тихо. — Собирай всё это дерьмо, что ты принесла. И иди.
— Куда? — прошептала она.
— В магазин. Сдавать.
— Но я платила картой!
— Какой картой? У тебя нет карты!
— Есть! Я завела!
— Ах, ты еще и карту завела... — он невесело усмехнулся, глядя на неё сверху вниз, как на таракана. — Значит, ты давно планировала? Воровала потихоньку из конверта и на карту кидала? Умная, да? Самая хитрая?
— Витя, ты дурак? — Татьяна села, поправляя сбившийся свитер. Страх уходил. Приходило какое-то ледяное, чистое понимание. — Я пекла торты. На заказ. По ночам, пока ты храпел как трактор. Я заработала эти деньги! А где деньги из конверта — это я у тебя спросить должна!
Виктор замер. На секунду в его глазах промелькнуло что-то... испуг? Растерянность? Но он тут же нацепил маску ярости.
— Торты она пекла... Сказочница. Кому нужны твои горелые коржи? — он махнул рукой. — Короче. Или ты сейчас кладешь на стол сто двадцать штук, или...
— Или что?
— Или вали отсюда. Вместе со своими пакетами. К дочке, к черту лысому — мне плевать. В моем доме воровке места нет.
Татьяна смотрела на него. На растянутые коленки треников. На пятно от соуса на майке. На седую щетину. Двадцать пять лет. Они прожили двадцать пять лет. Вырастили Иру. Похоронили его маму. И теперь он стоял посреди комнаты, готовый вышвырнуть её на улицу, в мокрый декабрьский вечер, из-за денег, которые исчезли из его же тайника.
— Хорошо, — сказала она. Голос был чужой, деревянный. — Я уйду. Но сначала я докажу, что я не брала.
Она встала и подошла к серванту. Там, в хрустальной вазочке, которую они никогда не использовали, лежали чеки за коммуналку и всякая мелочь.
— Что ты там забыла?
— Я хочу посмотреть, когда ты последний раз лазил в заначку. Ты же всегда бумажку перекладываешь, если берешь.
— Не трогай! — Виктор метнулся к ней, но поздно.
Татьяна перевернула вазочку. Посыпались скрепки, пуговицы, старые батарейки. И свернутый вчетверо тетрадный листок.
Не тот. Не их «ведомость», где они записывали: «+5000, аванс», «+2000, премия». Другой листок. Желтый, казенный.
Она развернула его. Руки дрожали, буквы плясали перед глазами.
*«ООО МКК "Быстрые Деньги". Уведомление о задолженности. Уважаемый Синицын В.П., напоминаем, что срок погашения займа истек 15.11.2025. Сумма долга с учетом штрафных санкций составляет 248 000 рублей. В случае неоплаты...»*
Татьяна подняла глаза. Виктор стоял, прислонившись плечом к шкафу. Он уже не кричал. Он сдулся, как проколотый шарик. Лицо его стало старым, обвисшим.
— Двести сорок восемь тысяч? — спросила Татьяна шепотом. — Витя... Это что?
— Это... — он облизнул сухие губы. — Это на бизнес.
— Какой бизнес?
— Хотел... ну, помнишь, Леха предлагал гараж выкупить? Под шиномонтаж. Я подумал — дело верное. Взял.
— Ты взял сто двадцать тысяч из конверта?
— Не хватило! — огрызнулся он, снова начиная заводиться, но теперь это была защита. — Там надо было двести. Я взял наши. И еще сотку в конторе занял. Думал, раскрутимся за месяц, я верну. А Леха...
— Что Леха?
— Кинул он меня, — Виктор сполз по стене на пол, обхватив голову руками. — Пропал. Телефон отключен, гараж закрыт. А эти... коллекторы... они звонят, Тань. Каждый день звонят. Грозились приехать.
Татьяна смотрела на мужа, сидящего на полу. В голове было пусто. Звонко и пусто.
Она перевела взгляд на листок. Двести сорок восемь тысяч. Плюс сто двадцать их накоплений. Итого почти четыреста тысяч рублей. Цена однокомнатной квартиры в их поселке десять лет назад. Сейчас — цена их спокойной старости.
— И ты молчал? — спросила она. — Три месяца молчал?
— Я хотел отыграться!
— Отыграться? — слово резануло слух. — Ты что, в казино ходил?
— На ставках... — буркнул он в колени. — В интернете. Думал, подниму, закрою долг, ты и не узнаешь. Один раз почти выиграл, там коэффициент был бешеный...
Татьяна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от страха. От брезгливости.
Он не просто потерял деньги. Он врал. Он смотрел, как она штопает колготки. Как она ищет в «Пятерочке» молоко по акции. Он орал на неё за лишний включенный свет. И в это время спускал тысячи в интернете, пытаясь перекрыть собственную глупость еще большей глупостью.
— А сегодня? — спросила она тихо. — Зачем ты устроил этот спектакль с пакетами? Ты же знал, что денег в конверте нет.
Виктор поднял голову. В глазах его плескалась мутная, пьяная злость пополам с отчаянием.
— Я думал, у тебя есть. Думал, ты припрятала. Хотел тебя напугать, чтоб ты отдала. Мне завтра проценты гасить надо, иначе они сказали — придут и ноги переломают.
Он встал. Тяжело, кряхтя. Теперь он смотрел не на неё, а на пакеты в прихожей.
— Сдавай, Тань. Там, говоришь, конструктор за пятеру? И шмотки? Если всё сдать, тысяч десять наберется? Это хоть отсрочку даст. На пару дней.
Он шагнул к прихожей.
— Давай чеки. Я сам схожу. Скажу — не подошло. Или брак. Я умею с ними базарить.
Татьяна стояла между ним и подарками.
В пакете лежал конструктор. Пашка, внук, бредил пиратами. Он рисовал корабли, клеил их из картона. Она представляла, как загорятся его глаза.
Там лежал шарф для Иры. Кашемировый, мягкий, как котенок. Ира вечно ходит с открытым горлом, простужается.
Там лежала бутылка мартини и банка дорогого кофе для неё самой. Чтобы утром первого января сесть на кухне, налить кофе в красивую чашку и почувствовать себя человеком.
— Нет, — сказала она.
— Что? — Виктор остановился.
— Нет. Ты ничего не сдашь.
— Ты не поняла? — он надвинулся на неё. От него пахло бедой. — Меня убьют. Или квартиру отнимут. Нам платить нечем!
— Тебе платить нечем. Не нам.
— Мы муж и жена! Имущество общее! Долги общие! — он заорал, брызгая слюной. — Отдай пакеты, дура!
Он рванулся к ней, пытаясь оттолкнуть от прохода. Татьяна вцепилась в ручку двери ванной, перегораживая ему путь.
— Не дам! Это не твои деньги! Это мои! Я их заработала, пока ты спал!
— Твои?! Да ты жрешь за мой счет! Живешь в моей квартире!
Он схватил её за плечи. Сильно, больно. Пальцы впились в тело через свитер.
— Отдай, по-хорошему прошу!
В этот момент в кармане его треников звякнул телефон. Резкий, противный звук уведомления.
Виктор замер. Лицо его перекосило. Он отпустил Татьяну одной рукой, второй потянулся за телефоном.
Татьяна воспользовалась моментом. Она не думала, тело сработало само. Она толкнула его в грудь. Слабо, по-женски, но Виктор стоял неустойчиво, запутавшись в тапках. Он пошатнулся, взмахнул руками и с грохотом завалился спиной на тумбочку в прихожей.
Тумбочка была старая, советская, на тонких ножках. Она не выдержала. Ножка хрустнула, и Виктор вместе с тумбочкой рухнул на пол, прямо на пакеты с подарками.
Раздался отвратительный, сочный хруст пластика. И звон разбитого стекла.
В наступившей тишине было слышно, как течет жидкость. Сладкий, травяной запах вермута поплыл по коридору, смешиваясь с запахом старых ботинок и пыли.
Виктор сидел в луже. Осколки зеленого стекла валялись вокруг. Коробка с «Лего» была смята его весом в лепешку.
Он поднял глаза на Татьяну.
— Ну вот, — сказал он спокойно, страшно спокойно. — Теперь точно конец.
Телефон в его руке снова пикнул. Он посмотрел на экран. И вдруг начал смеяться. Смех был лающий, истеричный.
— Знаешь, кто пишет? — он повернул экран к ней.
Сквозь трещину на защитном стекле Татьяна увидела сообщение.
*«Виктор Петрович, ваша жена Татьяна Николаевна указана как контактное лицо и поручитель. В связи с невозможностью дозвониться до вас, выездная группа направлена по адресу вашей регистрации. Ожидайте в течение часа».*
Татьяна посмотрела на часы. На старых настенных ходиках с кукушкой было восемь вечера.
— Поручитель? — переспросила она. — Я ничего не подписывала.
— А я за тебя галочку поставил, — Виктор ухмыльнулся, пытаясь встать. Он поскользнулся в луже мартини, снова упал, выругался. — Данные-то твои я знаю. Паспорт в комоде лежит.
Он наконец поднялся. Штаны были мокрые, липкие. От него несло спиртным — теперь уже элитным, вперемешку с потом.
— Ну что, поручитель? — он шагнул к ней. В руке у него был осколок бутылки. Он, кажется, сам не заметил, как сжал его в кулаке. Кровь тонкой струйкой побежала по запястью. — Готовься встречать гостей. Чай ставь. Тортики свои доставай.
В дверь позвонили.
Резкий, требовательный звонок. Не так звонят соседи. Не так звонят друзья. Так звонят те, кто знает, что им обязаны открыть.
Виктор замер. Осколок выпал из его руки, звякнул о плитку.
— Это они, — прошептал он одними губами. — Тань... Не открывай.
Звонок повторился. Длинный, настойчивый. А потом в дверь ударили кулаком. Тяжело, властно.
Татьяна посмотрела на раздавленные подарки. На лужу мартини, в которой плавали золотые снежинки с разорванного пакета. На мужа, который вжался в стену и трясся, как студень.
Внутри у неё что-то оборвалось. Словно лопнула та самая струна, которая звенела все эти годы.
Она перешагнула через лужу.
— Тань, ты куда? — сипло спросил Виктор. — Не открывай, убьют!
— Отойди, — сказала она.
Она подошла к двери. Посмотрела в глазок.
На площадке стояли двое. В черных куртках, с капюшонами. Лиц не видно, только массивные плечи.
— Открывайте! Полиция! — рявкнул голос за дверью. Но это была не полиция. Татьяна знала. Полиция не приезжает выбивать долги тридцатого декабря.
Она положила руку на замок. Металл был холодным.
— Танька, не смей! — Виктор кинулся к ней, хватая за плечи, оттаскивая назад. — Ты что творишь?!
— Я решаю проблему, — сказала она и с силой наступила ему каблуком на ногу.
Виктор взвыл и отпустил её. Татьяна рывком повернула «барашек» замка.
Щелчок прозвучал как выстрел.
Дверь распахнулась. Сквозняк ударил в лицо, пахнуло морозным воздухом, табаком и безнадежностью.
На пороге стояли двое. Один, тот, что повыше, шагнул внутрь, не спрашивая разрешения. Его взгляд скользнул по Татьяне, по Виктору, по разгрому на полу.
— Синицыны? — спросил он. Голос был спокойный, деловой. В руке он держал папку.
Виктор за спиной Татьяны издал звук, похожий на скулеж побитой собаки.
Татьяна выпрямилась. Она чувствовала, как липкое пятно от мартини холодит ногу через колготки. Но страха больше не было. Была только ледяная ярость.
— Синицын здесь, — сказала она, отступая в сторону и указывая на мужа. — И деньги у него.
Виктор вытаращил глаза.
— Тань, ты чего... Тань?!
— А я, — добавила она, глядя прямо в глаза коллектору, — подаю на развод. И заявление о мошенничестве. Прямо сейчас.
Коллектор удивленно приподнял бровь. Виктор сполз по стене, хватаясь за сердце. А Татьяна потянулась к вешалке, где висело её старое пальто.
В этот момент свет в прихожей моргнул и, наконец, погас. Лампочка перегорела.
В темноте раздался тяжелый вздох коллектора и щелчок зажигалки. Огонек осветил бледное лицо Виктора и осколок бутылки у его ног.
— Интересный у вас Новый год намечается, — сказал гость из темноты. — Ну что, гражданин Синицын. Будем беседовать? Или сразу вещи собирать?
Татьяна нащупала ручку двери. Ей нужно было выйти. Глотнуть воздуха. Но путь был отрезан мужчиной в черном.
— А вы, гражданочка, не спешите, — мягко сказал второй, тот, что стоял на лестнице, перекрывая выход. — Поручитель нам тоже нужен. Подпись ваша?
Он протянул ей бумагу. В свете зажигалки Татьяна увидела свою подпись. Корявую, но узнаваемую.
— Нет, — выдохнула она. — Это не я.
— Экспертиза разберется, — усмехнулся коллектор. — А пока... заходите обратно. Разговор будет долгим.
И он захлопнул входную дверь, отрезая их от внешнего мира. От праздника. От спасения.
Замок щелкнул...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.