В прихожей, заставленной коробками с обувью так плотно, что приходилось ходить боком, пахло старой пылью и чужим похмельем. Лампочка под потолком, засиженная мухами до черноты, не горела — только мигала.
Она будто подавала сигнал бедствия, который никто не хотел принимать. Катя стояла у порога, застегивая молнию на куртке. Молния заедала на середине, там, где выбился зубчик.
Приходилось дергать её с силой, до белых пятен на пальцах. Ей восемнадцать исполнилось вчера. А сегодня её выставляли.
— Паспорт взяла? — Степан, отчим, не смотрел на неё.
Он стоял спиной, коренастый, в растянутых на коленях трениках и застиранной майке. Сквозь ткань проступала седая поросль на лопатках.
Он остервенело крутил отверткой ручку двери в ванную, хотя та держалась крепко. Ему просто нужно было занять руки.
— Взяла, дядя Степ.
— А полис? Без полиса сейчас никуда, скрутит живот — и помирай под забором.
— И полис взяла.
Катя шмыгнула носом. В горле стоял ком, жесткий, как недоваренная картошка. Она смотрела на его спину, на эту сутулость, которую помнила с пяти лет.
И не понимала: за что? Рядом с ней стоял чемодан. Громоздкий, советский, цвета засохшей крови, с отбитым углом.
Он был перетянут синей изолентой крест-накрест, будто раненый боец.
— Тяжелый он, — тихо сказала Катя. — Я не дотащу. Там что, кирпичи?
Степан наконец повернулся. Лицо у него было серое, помятое, как газета, которой мыли окна. Глаза прятал под кустистыми бровями.
— Своя ноша не тянет, — буркнул он привычную присказку. — Там инструменты кое-какие. Книги.
— Зачем мне инструменты?
— Пригодится. Посуду я тебе положил. Не всё ж с одноразовых тарелок есть.
Из комнаты, где всегда были задернуты шторы, донесся тяжелый, с присвистом, стон. Потом звон стекла об пол. Мать проснулась. Или перевернулась.
Степан дернулся, плечи его окаменели. Он быстро, будто спасая Катю от пожара, сунул ей в руку связку ключей и смятый конверт.
— Вот. Адрес на бумажке. Это квартира, я снял.
— Снял?
— За полгода уплачено. Хозяйка — женщина строгая, гостей не води, курить не вздумай. Ключ нижний заедает, надо на себя дернуть, потом крутить.
— Дядя Степ, откуда у тебя...
— Не твоё дело, — оборвал он грубо. — Заначка была. Всё, иди. Поезд через час.
Он схватил чемодан, крякнул от натуги, вытащил его на лестничную клетку. Потом так же грубо, почти толчком, выставил Катю.
— И это... — он замялся, глядя на её старые, стоптанные ботинки. — Шапку надень. Ветер там.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов, отрезая её от прошлой жизни. Катя осталась одна в гулком подъезде.
Она слышала, как за дверью Степан шаркает тапочками, уходя на кухню. Подальше от спальни, где ворочалась её мать. Женщина, которая когда-то была красавицей, а теперь стала просто телом, требующим спирта.
Катя схватилась за ручку чемодана. Он был неподъемным. Руку оттянуло сразу, до боли в плече.
«Выгнал, — думала она, спускаясь по лестнице и глотая злые слезы. — Чтобы я не мешала».
Поезд тащился сквозь серую, мокрую осень. В плацкарте было душно и пахло вареной курицей, сырыми носками и безысходностью. Окно дребезжало, впуская запах гари.
Катя сидела, поджав ноги, и смотрела, как пролетают мимо почерневшие деревни и пустые поля. Чемодан пришлось оставить в тамбуре. Он не влезал под полку, а на третью его закинуть не смог бы даже штангист.
Проводница ругалась, грозилась высадить, но Катя только молча смотрела в одну точку. Она вспоминала.
Вот Степан жарит картошку на сале — мать в запое, дома шаром покати. Он молчит, ловко орудует ножом, нарезая лук.
Потом подвигает ей тарелку: «Ешь. С хлебом ешь, сытнее».
Вот он чинит её куклу, приматывая оторванную голову той самой синей изолентой. «Будет как новая, Катька. Даже крепче».
Вот он стоит перед матерью, закрывая Катю спиной, когда та в пьяном угаре швыряла посуду. А теперь — выгнал.
Снял халупу в другом городе, сунул чемодан с хламом и выставил. Соседка напротив, грузная женщина с отекшими ногами, развернула газету.
— Едешь учиться, дочка?
— Угу, — буркнула Катя.
— Правильно. От родителей подальше надо. Я вот своих не отпускала, так и сидят на шее, сорок лет лбам...
Катя отвернулась к стене. Обида жгла грудь каленым железом.
Город встретил дождем и ветром, который, казалось, дул сразу со всех сторон. Адрес на бумажке привел её в старый район. Он был застроен пятиэтажками, похожими на унылые серые коробки.
Чемодан был проклятием. Катя тащила его по лужам, пачкала джинсы. Останавливалась каждые десять метров, чтобы перевести дух.
Ручка резала ладонь. «Что он туда положил? — злилась она. — Коллекцию утюгов?»
Пятый этаж. Лифта нет. Это было последнее испытание. Катя волокла чемодан по ступенькам, слыша, как он гулко ударяется о бетон.
На третьем этаже она села прямо на ступеньку и заплакала. От бессилия, от усталости, от того, что куртка промокла. В новой квартире её никто не ждал.
Кое-как добралась. Дверь, обитая драным дерматином. Ключ, как и предупреждал Степан, заедал. Пришлось дергать на себя, потом вверх.
Квартира оказалась чистой, но бедной. Обои в мелкий цветочек, отклеивающиеся по углам. Диван, накрытый колючим пледом.
Стол, стул, шкаф с зеркалом, пошедшим черными пятнами. Пахло старой бумагой и тем нежилым духом, который бывает в квартирах, где давно никто не смеялся.
Катя втащила чемодан в комнату и бросила его посреди истертого ковра.
— Ну и живи сам со своим хламом! — крикнула она в пустоту.
Она пнула чемодан ногой. Тяжелый ящик опрокинулся на бок. Ветхие замки, не выдержав удара о пол, щелкнули и разошлись. Крышка отлетела.
Катя замерла. Она ожидала увидеть старые свитера, книги, может быть, банки с соленьями.
Но из чемодана, разрывая промасленную бумагу, вывалились серые, пыльные бруски. Штуки четыре. Похожие на самодельные кирпичи из гипса или цемента.
Один из них, ударившись о ножку стола, раскололся. Катя подошла ближе, не снимая ботинок.
В серой крошке, на грязном ковре, что-то блеснуло. Тускло, желтовато. Она опустилась на колени.
Взяла обломок «кирпича». Он был тяжелым. Внутри гипса, как ядро в орехе, виднелся сверток из целлофана.
Она разорвала пленку. На ладонь выпала монета. Большая, тяжелая. С профилем какого-то императора. Золотая.
Катя схватила второй «кирпич» и со всей силы ударила им об пол. Гипс разлетелся брызгами.
Внутри — цепочка. Толстая, мужская, явно старинная. И еще монеты. И какие-то кольца, завернутые в тряпочку.
Она сидела на полу, в грязной куртке. Среди гипсовой пыли и золота, которое стоило, наверное, как вся эта пятиэтажка вместе с жильцами.
Под крышкой чемодана, приклеенный скотчем, нашелся конверт. Тетраданый листок в клетку. Катя развернула его.
Руки дрожали так, что буквы прыгали. Почерк Степана был корявым, он писал с нажимом, иногда прорывая бумагу ручкой.
«Катерина.
Ты, небось, сейчас злишься. Думаешь — выгнал старый дурак. Оно и ладно».
«Злость — она силы дает, на злости дотащить легче. Ты не думай, что я слепой».
«Я видел, как ты плачешь, когда мать буянит. Видел, как ты уроки учишь в ванной, потому что в комнате дышать нечем от перегара».
«Я, Катя, человек маленький. Я с ней, с матерью твоей, ничего сделать не могу. Люблю я её, дурную, до сих пор люблю, какой она раньше была».
«И бросить не могу — пропадет она без меня за неделю. Сгорит или хату спалит. Но тебе там гореть нельзя».
«В чемодане — всё, что я за двадцать лет на шабашках скопил. Я ж на сносах старых купеческих домов работал, ты знаешь».
«Разное находили. Парни пропивали, а я прятал. В гипс закатывал, под стройматериалы маскировал».
«Думал — всё в дом, всё в семью. А потом понял: принесу домой — мать найдет. Найдет — пропьет. Или дружки её растащат».
«Это тебе, дочка. Фундамент твой. Продай по одной штучке, только с умом, не барыгам у вокзала».
«Хватит тебе и на учебу, и на квартиру свою, не съемную. Не возвращайся, Катя. Нечего тебе в нашем болоте делать».
«Строй свою жизнь. А мы уж тут сами доскрипим.
Постскриптум: В боковом кармане чемодана — шерстяные носки, я на рынке взял. Пол в той квартире холодный, я проверял. Не ходи босиком».
Катя опустила письмо. Тишина в квартире стояла звенящая, но теперь она не была пустой. Это была тишина начала.
Она посмотрела на расколотые гипсовые кирпичи. Степан всю жизнь таскал эти тяжести, прятал их по гаражам и подвалам.
Терпел пьяные крики матери, носил старые треники, экономил на сигаретах. Чтобы однажды собрать ей этот чемодан.
Он не выгнал её. Он её спас. Как спасают самое ценное из горящего дома, выкидывая в окно на растянутый брезент.
Катя вытерла лицо рукавом. Встала. Подошла к окну. Там, за стеклом, лежал чужой, огромный город, мигая огнями.
Страшно? Да. Но теперь за спиной у неё стоял не призрак безнадежности. За спиной была молчаливая, тяжелая, грубая, как тот чемодан, любовь.
Она достала из бокового кармана колючие серые носки. Надела их прямо на колготки. Ногам сразу стало тепло.
— Спасибо, папа, — сказала она тихо в темноту комнаты.
И впервые за много лет назвала его так не в мыслях, а вслух.
Эпилог
Прошло три недели. Катя обживалась. Она научилась открывать заедающий замок с первого раза — чуть приподнять, дернуть на себя, и только потом крутить.
Она купила дешевые занавески в горошек, чтобы закрыть черноту окна. Заклеила раму бумажным скотчем, чтобы не дуло.
Золото она не трогала. Чемодан стоял за шкафом, накрытый старым пледом, как спящий зверь.
Был вечер. Катя мыла единственную сковородку, скребя ногтем пригоревшую картошку. Вода из крана текла тонкой, ржавой струйкой.
Она гудела в трубах, как рассерженный шмель. Стук в дверь раздался внезапно. Не звонок — звонок был срезан еще предыдущими жильцами.
Именно стук. Тяжелый, требовательный, но какой-то глухой. Словно били кулаком, обмотанным тряпкой.
Катя выключила воду. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Хозяйка? Рано, за квартиру уплачено вперед. Соседи?
Она ни с кем не знакомилась, ходила тише мыши. Она подошла к двери, прижалась ухом к холодному дерматину.
— Кто?
— Катя... Катюша, открой. Это мама.
Голос был знакомый до дрожи, но чужой. Трезвый. Жалобный. Катя никогда не слышала такого тона.
Мать обычно либо кричала, либо пела пьяные песни, либо храпела.
— Мама? — Катя не верила. — Как ты меня нашла?
— Открой, дочка. Холодно тут. Степка... Степка избил меня. Выгнал. К тебе послал. Сказал, ты приютишь.
Катя представила лицо отчима. Степан мог буркнуть, мог нахмуриться. Но ударить женщину? Никогда.
Даже когда мать кидалась на него с кухонным ножом, он только перехватывал её руки. И усаживал на диван.
Но голос за дверью дрожал и всхлипывал.
— Кать, ну открой, родная. Я в одном халате почти. Замерзла.
Рука сама потянулась к замку. Привычка подчиняться, въевшаяся в подкорку за восемнадцать лет, сработала быстрее разума.
Катя дернула дверь на себя, провернула ключ. Мать стояла на пороге. Она действительно была в старом пальто поверх халата.
На ногах — стоптанные сапоги на босу ногу. Лицо одутловатое, серое, под глазами мешки, но синяков не было.
Зато глаза... Глаза были ясными. Слишком ясными и цепкими. Они метнулись по коридору, по вешалке, скользнули по Катиной фигуре.
— Ох, ну слава богу, — выдохнула она, протискиваясь в квартиру.
Она принесла с собой запах сырого подъезда, дешевых сигарет и перегара. Этот запах, казалось, пропитал её кожу навсегда.
Она прошла на кухню по-хозяйски, не разуваясь. Грязные следы от сапог остались на чистом линолеуме, который Катя надраивала всё утро.
— Чай есть? Или матери и кипятка пожалеешь? — она села на табурет, который скрипнул под её грузным телом.
Катя молча поставила чайник. Руки дрожали.
— Дядя Степа тебя не бил, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Зачем ты врешь?
— Не бил, — легко согласилась мать. Она достала из кармана пальто пачку сигарет. — Пепельница есть? Нет? Ну, в блюдце стряхну.
— Где Степан?
— Ушел он, Катька. Собрал свои манатки и ушел в гараж жить. А меня бросил. Сказал: «Живи как хочешь, Зина».
— И ты приехала?
— Приехала. Телевизор наш старый продала, соседке с третьего этажа. На билет хватило, и еще на бутылку осталось. А как я буду жить? На что? Он же, гад, все деньги с собой забрал.
Катя молчала. Чайник начал шуметь.
— А я, знаешь, убираться стала, — голос матери стал вкрадчивым, тягучим, как патока. — Мусор выносила.
— И что?
— И нашла в ведре бумажки. Черновик. Он же, дурак, когда тебе письмо писал, порвал его. Да не мелко, поленился.
— Ты в мусоре рылась?
— Жить захочешь — не так раскорячишься. Я склеила. «Золото», «монеты», «фундамент»...
Мать смаковала слова, выпуская дым в потолок.
— Я читаю и думаю: это ж надо, какой жук. Всю жизнь прибеднялся. Денег нет, Зина, на водку не дам, Зина.
— Это его деньги, — Катя повернулась. — Он их заработал. На стройке.
— Его? — мать рассмеялась. Смех был сухой, лающий. — А мы с ним кто? Не семья? Я ему, может, лучшие годы отдала!
— Ты ему жизнь испортила.
— Молчать! — рявкнула мать. — Я его обстирывала! А он всё в кубышку? И кому? Тебе! Девчонке, которая жизни не видела!
Она встала. Табурет с грохотом упал. Маска жалкой, замерзшей старухи слетела. Перед Катей стояла та самая женщина, которую она боялась все детство.
Большая, злая, уверенная в своем праве брать всё, что плохо лежит.
— Где он? — мать шагнула к ней.
— Кто?
— Чемодан. Я знаю, он у тебя. Степка писал в черновике: «Неси, дочка, тяжело». Где он?
Катя невольно скосила глаза в сторону комнаты. Там, за шкафом, виднелся край синей изоленты на ручке. Взгляд матери перехватил это движение мгновенно.
— Ага, — она ухмыльнулась, обнажив желтые зубы. — В комнате.
Она двинулась туда, отодвинув Катю плечом так легко, словно та была картонной. Катя ударилась о косяк, охнула.
— Не трогай! — крикнула она, бросаясь следом. — Это моё! Он мне подарил!
Мать уже была у шкафа. Она отшвырнула плед. Чемодан стоял там, распахнутый. Внутри, в гипсовой крошке, тускло мерцали монеты и цепочка.
Золото. Настоящее, тяжелое золото. На него можно купить цистерну водки. Или квартиру. Или новую жизнь.
Мать замерла. Её руки, огрубевшие, с обломанными ногтями, потянулись к сокровищам. Она взяла монету, попробовала её на зуб.
— Моё, — прошептала она. — Господи, сколько же здесь... Это ж всё моё, Катька. Компенсация.
— За что?
— За папашу твоего, что сбежал. За Степку. За жизнь мою собачью.
Она начала сгребать монеты прямо в карманы пальто. Гипсовая пыль летела на пол.
— Не смей! — Катя вцепилась ей в руку. — Положи! Уходи отсюда! Я полицию вызову!
Мать медленно повернула голову. В её глазах не было ни любви, ни жалости. Только холодный расчет и бешенство.
— Полицию? — переспросила она тихо. — На родную мать?
Она с силой оттолкнула дочь. Катя отлетела к дивану, больно ударившись ногой. Мать выпрямилась.
Она быстро подошла к входной двери. Щелкнула замком, запирая его на два оборота. Ключ торчал в скважине изнутри.
Она вынула его. И опустила в глубокий карман своего халата, туда, где уже звенели монеты.
— Никого ты не вызовешь, — сказала она. В её голосе зазвенел металл. — Телефона у тебя нет, Степка не купил. А из квартиры ты не выйдешь.
Она вернулась в комнату. Взгляд её упал на тяжелый, чугунный утюг, который стоял на подоконнике — наследство от хозяйки.
Она взяла его в руку. Взвесила.
— Ты, Катя, всегда была жадной, — сказала мать, делая шаг к ней. — Вся в отца. Делиться надо.
Катя вжалась в спинку дивана. Бежать было некуда. Окно на пятом этаже. Дверь заперта.
А перед ней стоял самый близкий человек на свете. Она сжимала в руке чугунный утюг, и в глазах у неё была пустота.
Мать сделала еще шаг. Подняла руку.
— Ну что, дочка, — сказала она с жуткой улыбкой. — Давай поговорим о семейном бюджете...
И в этот момент в дверь кто-то громко, настойчиво позвонил.
Читать продолжение рассказа тут
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.