В 1853 году император Николай Павлович делал смотр войскам в разных городах России. По окончании смотра в Елисаветграде, государь обратился к своему берейтору Шпакову с вопросом, "какая верховая лошадь находится в Вознесенске?". Берейтор назвал лошадь.
"Как это досадно, сказал государь, она такая беспокойная, всегда меня сердит", - и, обратившись к стоявшей около него лошади, на которой он только что делал смотр в Елисаветграде, повел с нею такую речь (имя лошади было Улан): "Уланчик! Ты мне давно и хорошо служишь, сослужи еще одну службу и я вовеки тебя не забуду; отправься ты сейчас в Вознесенск, будь там завтра к 12-ти часам дня, я сделаю на тебе смотр и маневры".
После этого разговора с Уланом, государь обратился к берейтору и сказал: - Ты слышал мой разговор с Уланом?
- Слышал, Ваше Императорское Величество, - был ответ берейтора.
- Так приведи его в исполнение.
Расстояние от Елисаветграда до Вознесенска 180 верст, которые значит нужно было пройти Улану менее чем в сутки. Берейтор задумался.
Посоветовавшись со своими помощниками, берейтор немедленно сел на верховую лошадь, взял под уздцы Улана и отправился в путь. Вскоре за ним выехал на почтовых и государь. В Вознесенске все уже было готово в ожидании государя. Государь приехал, переоделся и вышел на подъезд, у которого стояла та верховая лошадь, которую он называл "беспокойною".
Государь сделал недовольную мину, но, не сказав ни слова, стал сходить с лестницы, как из-за угла дворца явился к подъезду Улан. Государь видимо обрадовался, сел на него, отправился к войскам, сделал смотр и маневр и возвратился в хорошем расположении духа.
Сошел с Улана, поцеловал его в лоб и сказал: "Спасибо тебе, Уланчик, за службу, ты ублажил меня, с тобою я был спокоен и остался всем доволен. Ну, а теперь, Уланчик, расскажи, как ты успел прибыть ко мне?".
Тогда берейтор подошел и за Улана доложил государю так: "С той минуты, как ваше императорское величество изволили приказать мне отправиться с Уланом в Вознесенск, я немедленно уехал из Елисаветграда верхом, взяв Улана под уздцы, проехал 15 верст, дал ему отдохнуть, покормив его куском хлеба с солью, одним ковшом овса и дал ему четверть ведра воды; потом проехал еще от 20 до 25 верст, остановился на отдых, положил Улана минут на 15 на солому, дал ему также кусок хлеба, овса и ковш воды; отправился далее самою мелкою рысью; затем ехал шибче, станции делал больше и заставлял его лежать по часу и, таким образом, путь в 180 верст был совершен благополучно, менее чем в 24 часа".
Государь, поблагодарив берейтора за прекрасное исполнение желания его и приказал выдать берейтору в награду годовое жалованье.
Из воспоминаний его императорского высочества князя Николая Максимилиана Лейхтербергского
Рождение мое, 23 июля 1843 года, было большой семейной радостью, в особенности доволен этим событием был император Николай Павлович, - я был его первым внуком.
В день моего рождения он находился на маневрах в Копорье, откуда он, по получении известия о радостном событии, в экипаже прибыл на Сергиевскую дачу, и к вечеру опять вернулся к войскам.
До 6-летнего возраста я находился на руках нянек, но не вполне: по принятому обычаю, как при мне и моих братьях, так и вообще при детях великих князей, состояли дядьки, заслуженные унтер-офицеры, большею частью герои русско-турецкой войны (1828-1829), первого польского восстания (1830-1831) и Кавказа.
Кроме обучения фронтовой службы, обращения с ружьями и орудиями, они постоянно сопровождали нас на прогулках и наблюдали за нами во время игр, - оно было далеко не лишнее, в особенности относительно меня, так как я был живой, головоломный мальчуган.
Первые уроки грамоты на 5-м году были преподаны мне Варварой Павловной Барыковой, урожденной Каблуковой, воспитательницею старшей моей сестры (здесь Мария Максимилиановна Романовская).
С этого же времени я начал почитывать детские книжки, а с дядькой моим Котелкиным, знания грамоты которого немногим превосходили мои, мы не без труда прочли, чуть не по слогам, в течении двух зим, два тома "Робинзона Крузе" в русском переводе, не для детей составленных и не знаю откуда добытых.
На 6-м году я окончательно перешел в мужские руки. Воспитателем моим назначен был Федор Давидович Алопеус, адъютант моего отца (герцог Максимилиан Лейхтенбергский). С этого времени начались более правильные занятия русским языком с Владимиром Игнатьевичем Классовским и священной историей с Иваном Васильевичем Рождественским, который только что поступил ко двору великой княгини Марии Николаевны (здесь моей матери) из Дворянского полка.
Но параллельно с этим не пренебрегали и моим физическим развитием: я ежедневно занимался гимнастикой и фронтовой выправкой, - на нее тогда обращали большое внимание.
Однажды император Николай Павлович, после фамильного обеда, приказал мне проделать ружейные приемы со всеми требовавшимися тогда тонкостями, с палкой вместо ружья; он до такой степени остался доволен мною, что подарил мне две прекрасно сделанные модели, в 1/4 естественной величины, полевой пушки и единорога.
Эти два орудия, много лет к ряду, в счастливые годы детства, служили нам для производства салютов в торжественные дни, всегда с исполнением уставных правил артиллерийской прислуги.
На развитие моих физических сил было обращено "особенное внимание", по слабости моего здоровья, хотя нас далеко не нежили.
Во всякую погоду мы обязательно выезжали в открытом экипаже, карета разрешалась лишь в случае сильной простуды. Комнаты, в особенности спальня, были холодные (от 12°-10°). Спали мы всегда на походных кроватях, летом на тюфяках, набитых сеном, и покрывались лишь одним пикейным (здесь хлопковым) одеялом.
Родился я ребенком здоровым и крепким, но, вследствие "недостатка" (здесь косолапость; спасибо Юрий Шестаков) в ноге, я был подвергнут четырем операциям: первую, 6 недель после рождения, произвел профессор Дифенбах (Иоганн Фридрих), а вторую, на 4-м году профессор Арендт (Николай Федорович?); о двух следующих будет сказано ниже.
Операция эта, которая делается теперь почти безболезненно и без потери крови (тенотомия), была произведена надо мною, хотя известным тогда хирургом, но весьма неудачно: говорят, я потерял тогда целую лоханку крови; вряд ли эта потеря когда либо вознаградилась и, вероятно, имела большое влияние на мое здоровье.
Слабое состояние его было причиной поездки моей в 1849 г. на купания в Ревель, где я жил в Лихтентальском дворце, в сопровождена Алопеуса, его супруги, его племянницы, И. В. Рождественского и профессора гимнастики де Рона. Перед тем я заезжал с матушкой на пароходе "Грозящий" навестить отца моего в Фале (где, может быть, и поныне существует посаженная мной берёза), перед отъездом его на Мадеру.
В 1851 году я вновь отправлен был на купанье в Гапсаль, где жил с двоюродными братьями, великими князьями Николаем, Александром и Владимиром Александровичами; цесаревич Александр Николаевич и цесаревна Мария Александровна тоже провели там лето 1851 года. Воспитателем моим в то время был А. А. Философов, впоследствии директор Пажеского корпуса.
В эти 2 года круг моих занятий расширился: кроме русского языка и Закона Божьего, начались уроки французского языка с Б. Курьяром, арифметики с Федором Федоровичем Эвальдом, географии с К. Б. Эргардтом; впоследствии профессором географии был Порфирий Никитич Белоха.
Вскоре затем, по приказанию Николая Павловича, я стал брать уроки греческого языка с Каэтаном Андреевичем Коссовичем, известным лингвистом, библиотекарем Императорской Публичной библиотеки.
В 1852 году скончался мой отец. Николай Павлович, желая порвать всякие связи нашей семьи с Германией, приказал, с разрешения короля баварского (Максимилиан II), приступить к продаже княжества Эйхштет и остального имущества в Баварии и была дарована нам фамилия князей Романовских.
В 1853 году, я в первый раз, был отправлен за границу, - в Капштадт, возле Штутгарта, и помещен в ортопедическое заведение доктора Гейне (Иоганн Георг).
Здесь меня подвергли двум операциям, не особенно искусно сделанным; затем в течение нескольких месяцев надо мной применялся и отчасти испытывался весьма сложный курс ортопедического лечения, который продолжался даже по возвращении моем позднею осенью в Петербург.
Результатом этого лечения было полное расслабление больной ноги, некоторое ее укорочение и боль в груди от десятичасового лежания в машине в сутки.
Матушка моя, озабоченная переменой в общем состоянии моего здоровья, созвала консилиум из докторов, в числе которых был и Николай Иванович Пирогов.
Этому замечательному человеку обязан я тем, что из слабого ребенка, которому грозила "незавидная жизнь всегда больного человека", я вырос достаточно здоровым и ловким молодым человеком, способным переносить даже "трудности перехода через самые высокие и недоступные теснины Альп" и т. п.
Как теперь помню, каждый из докторов, большинство немцев, высказался за продолжение начатого лечения; выслушав все эти мнения, Н. И. Пирогов сказал следующие слова, оставшиеся в моей памяти:
- Если бы это был мой сын, я бросил бы все машины и стал развивать его гимнастикой, - затем, поклонившись, вышел. Так, к счастью моему, и было сделано.
Года Турецкой и Крымской кампаний проводили мы зимой в Петербурге, летом на даче под Петергофом. В это время памятным событием была смерть императора Николая Павловича.
Дня за два перед тем государь заехал к нам во дворец, - редкий день проходил, чтоб он нас не навещал. Мы были поражены его дыханием и сильным кашлем: он жаловался на простуду, которую схватил в санях на возвратном пути из Аничкового манежа, где имел привычку ездить верхом.
18 февраля 1855 года, часов в 5 утра, нас подняли и повезли в Зимний дворец; вся семья была собрана в передней комнате, предшествовавшей его спальне и вместе с тем рабочему кабинету.
Одна только императрица Александра Фёдоровна и цесаревич Александр Николаевич неотлучно находились в его комнате. Чувствуя приближение смерти, он "потребовал к себе, поочередно, всех" и всем сказал несколько слов; благословляя нас, он сказал: "Служите верно". Вскоре, окруженный семьей и самыми близкими к нему лицами, он скончался при чтении протоиереем Бажановым отходной.
Вплоть до 1857 года, учебные занятия мои велись систематично, постепенно расширяясь; так прибавились уроки английского языка с Б. Шоу (Shaw), немецкого с Т. Мюнцлером, физики с Ф. Ф. Эвальдом и истории с Михаилом Матвеевичем Стасюлевичем.
К концу 1857 года здоровье мое снова пошатнулось, постоянные бронхиты заставляли "опасаться развития чахотки", от которой скончался мой отец. Решено было отправить меня с братом моим Евгением за границу.
Две зимы проведены были нами в Риме; лето на купании в Остенде или Англии, третью зиму 1859-1860 гг. провели мы в Англии в Брайтоне.
Такие постоянные перемены мест, а так как занятия не прекращались, - и постоянные перемены профессоров не могли не отразиться неблагоприятно на нашем учении, несмотря на все усилия и заботы воспитателей наших Константина Григорьевича Ребиндера и Федора Карловича Дитрихса и сопровождавших нас профессоров Классовского и Василия Васильевича Бауера.
К. Г. Ребиндер поступил к нам в 1854 году и неотлучно оставался при мне вплоть до 1868 года. С 20 по 25-й мои года он был назначен "моим опекуном".
В 1860 году мне минуло 16 лет. По существовавшему обычаю, мне следовало поступить на службу, но Государь (Александр Николаевич), сознавая, что "условия времени другие", что "на 16-м году нельзя кончать своего воспитания", по просьбе моей разрешил мне "продолжать мои занятия до 21 года".
В виду усиленных занятий этих лет, я даже пользовался специальными привилегиями. Так, на вечерах и балах, где присутствие мое было более или менее обязательно, мне разрешалось уезжать раньше конца, даже до отъезда Государя Императора.
В этот период времени и среди этих занятий утвердились мои дружеские отношения с профессорами, из которых многие теперь занимают высокие места. Назову здесь некоторых из них: Михаила Ивановича Драгомирова, Ивана Алексеевича Вышнеградского, Николая Александровича Астафьева, Ивана Ефимовича Андреевского, Михаила Семеновича Куторгу, Федора Густавовича Тернера, Николая Федоровича Эгерштрома, Николая Ивановича Кокшарова, благодаря которому я пристрастился к минералогии и с которым связан самой искренней дружбой, и наконец, академика Николая Николаевича Зинина, имевшего громадное влияние на мое умственное развитие.
Он приучил меня к строгой логике в суждениях, благодаря которой многие вопросы, кажущиеся запутанными и неразъясняемыми, становятся ясными и разрешимыми.
На 23 году кончилось мое правильное учение, хотя, собственно говоря, оно и по сие время не прекращается (1887).