Утро началось с того, что Егор хлопнул дверцей шкафа так громко, будто пытался донести свою раздражённость до соседей через стену. Алина вздрогнула — она стояла у плиты, помешивая овсянку, и уже заранее чувствовала: что-то не так. Он ходил по комнате с видом человека, который собирается объявить что-то крупное, неприятное, но считает, что имеет на это полное право.
— Так, — выдохнул Егор, подходя к столу. — Я подумал. Нам надо поговорить.
Алина выключила плиту, сняла кастрюльку, медленно, будто бы тянула время, повернулась к мужу:
— С самого утра? Может, сначала поешь?
— Не, — отмахнулся он. — Тут не про еду. Тут серьёзно.
И вот это «серьёзно» уже бесило. Потому что обычно под этим словом Егор подразумевал, что сейчас будет какая-то фигня, но в таких выражениях, что ему потом нельзя предъявить. А Алина уже научилась слушать между строчек.
— Ну говори, — она опёрлась на стол, скрестив руки.
Егор поёрзал на стуле, сел, снова встал, будто не мог поймать удобную позу для неприятного разговора.
— Короче… — он провёл рукой по лицу. — Я решил. Мы не переезжаем.
Алина моргнула несколько раз. Она думала, он скажет что-то про деньги, про задержку ремонта, максимум — про отпуск. Но вот это?
— В смысле — не переезжаем? — голос сорвался быстрее, чем она хотела.
— В прямом. Нафиг оно надо, — Егор махнул рукой. — Туда ехать час. Там скучно. Там магазин один. А здесь у нас всё под рукой.
Она несколько секунд переводила взгляд с мужа на окно, где за стеклом мелькал серый ноябрьский дождь. Казалось, что с улицы даже ветер слушает их разговор.
— Егор, — сказала она медленно, очень медленно. — Мы купили этот дом. Мы. Мы туда вложили три месяца ремонта. Я туда вложила всё наследство от дедушки. Мы уже мебель заказали. Ты серьёзно сейчас?
Он пожал плечами.
— Ну да. Серьёзно. Я передумал. Мне не кайф. Я тут привык.
Алина почувствовала, как внутри что-то сжимается, будто её желудок кто-то пальцами сжал.
— Просто… передумал?
— А что? — он вдруг вскинулся. — Я имею право, между прочим.
Она смотрела на него, и в её голове хлопнула какая-то внутренняя дверца. Та, что обычно держит на замке эмоции, пока человек не сорвётся.
— Ладно, — сказала она ровно. — Тогда что с домом? Мы что — продадим его обратно? Вернём время? Вернём деньги? Вернём мою нервную систему? Как ты это видишь?
Егор откинулся на спинку стула и пустил в ход своё любимое лицо — наглое, но «разумное».
— Дом… э-э… — он потёр шею. — Дом не пропадёт. В смысле… он пригодится.
Алина сузила взгляд.
— Кому — пригодится?
Он замер. И вот этот момент — тишина, пауза, взгляд в пол — уже дал ей понять, что сейчас услышит что-то настолько бредовое, что даже ноябрь надворный будет мягче.
— Ну… моей сестре, — выдохнул он наконец. — Машке. Ты же знаешь: у неё проблемы с жильём. Съехалась с этим своим Саньком, а он… ну… дебил. Они разругались. Ей сейчас негде жить. Она временно там поживёт.
Алина ошеломлённо рассмеялась. Не весело — с горечью, с нервным надрывающим смехом.
— «Временно»? — переспросила она. — Это сколько? День? Неделю? Месяц? Год?
— Пока не найдёт место, — сказал он. — Но она не создаст проблем. Она тихая. Ну, почти. Это вообще не повод ругаться.
— Это мой дом, Егор, — Алина ткнула пальцем в стол. — Мой. На мои деньги купленный. На мои нервы сделанный. И ты предлагаешь заселить туда свою сестру?
— Не сестру, а нашу сестру! — вспылил он. — Она в семье! Ты что, не можешь войти в положение?
— В положение? — Алина подняла голос. — А ты когда-нибудь входил в моё? Когда я по утрам ехала туда и клеила обои до ночи, пока ты «задерживался» в баре с коллегами? Когда я таскала мешки со штукатуркой, пока ты лежал с телефоном на диване? Когда я выбирала плитку, окна, двери? Где ты был всё это время?!
— Я работал, — буркнул он. — Кто-то же должен деньги приносить.
— Деньги приносить? — Алина шагнула ближе. — Какие деньги ты принёс? Я купила дом на своё наследство. Я платила за ремонт. Ты максимум купил шурупы в «Леруа» и сделал вид, что это вклад всей жизни!
Егор нахмурился, покраснел, но не от стыда — от злости. Бросил:
— Ты ведёшь себя как истеричка. Это временная мера. Машка же не какой-то посторонний человек. Или ты прям такая жадная, что не можешь дать человеку пару метров?
— Пару метров? — Алина усмехнулась. — Ты понимаешь, что она не уйдёт оттуда месяцами? Что она устроит там бардак? Что она будет ссориться с соседями, хлынет туда Санька искать? Ты это понимаешь или у тебя романтические иллюзии?
— Не драматизируй, — сказал он. — Она нормальная.
— Она пила у нас пиво на подоконнике и орала песни в два ночи, когда приходила «в гости» на прошлый Новый год! — Алина почти крикнула. — Она тебе окурки в раковину кидала. Она мне сказала, что я «слишком умная», потому что читаю книги, а не смотрю реалити! Это — нормальная?!
Егор подошёл ближе, наклонился:
— Она моя сестра. У неё сложный период. Ты должна это учитывать. Ты — семья.
Алина подняла ладонь между ними.
— Семья? Семья — это когда решают вместе. А когда ты ставишь меня перед фактом — это называется иначе.
Егор фыркнул:
— Да ладно. Ты бы всё равно начала ныть.
Она замерла.
Ныть.
Одно слово — и будто удар по лбу.
— Так, — Алина выпрямилась. — Слушай внимательно. Я тебе ничего не должна. И твоя сестра — не моя ответственность. Никогда не была и не будет. И если ей негде жить, то решай это сам. Хочешь — снимай ей квартиру. Хочешь — забирай к себе в эту двушку. Но в мой дом она не поедет.
Егор смотрел на неё как на ребёнка, который не понимает очевидных вещей.
— Али. Она уже там.
— Чего? — Алина перестала дышать.
— Уже. Я ей вчера ключи отдал. Она перевезла вещи.
Мир в этот момент будто упал набок. Алина почувствовала, как кровь ударяет в виски, как перед глазами всё становится слишком ярким.
— Ты… ключи… кому отдал? — каждое слово — через зубы.
— Машке, — сказал он, не чувствуя опасности. — А чего такого? Она попросила заранее. Я подумал — чего тянуть? Она же всё равно переедет.
Алина подошла к столу, сжала спинку стула так, что костяшки побелели.
— Ты… дал ключи… от моего дома… твоей сестре… без моего согласия?
— Ну она же семья! — снова выкрикнул он, как будто это аргумент.
Алина никогда не думала, что способна на такую холодную злость. На спокойствие, которое пугает сильнее криков.
Она развернулась к Егорy и сказала тихо, чётко:
— Собирай вещи.
Егор моргнул.
— Что?
— Собирай. Свои. Вещи. И уходи.
— Алина, ты что, офигела? — он поднял руки. — Это моя квартира!
— Нет. — она улыбнулась — устало, без радости. — Эта квартира зарегистрирована на моего отца. Мы тут живём, потому что он нам её сдавал. И я прекрасно знаю, что он выберет — меня или зятя, который отдаёт ключи куда попало.
Он замолк.
Алина указала на дверь.
— У тебя десять минут. Я серьёзно.
Егор метнулся в спальню. Слышно было, как он швыряет вещи в рюкзак, как ворчит себе под нос. Через восемь минут он появился в коридоре.
— Ты пожалеешь, — сказал он, щурясь. — Ты просто не понимаешь, что творишь.
— Пожалеет тот, кто потерял крышу. И не дом — а способ жить за чужой счёт, — ответила она.
Дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка с косяка.
Она поехала туда в тот же день. Даже не переоделась, не привела себя в порядок, не стала «остывать». Просто села в такси, назвала адрес и все двадцать минут дороги смотрела в одну точку на стекле, где медленно стекали капли дождя. Ноябрь теперь не казался серым — он казался раздражённым, как будто даже погода была на её стороне.
— Двор тут у вас, конечно… — протянул водитель, сворачивая к воротам. — Почти как в кино, только без музыки.
— Музыка сегодня не нужна, — ответила Алина. — Сегодня другой жанр.
Ворота были закрыты. И это было уже отдельной наглостью: дом её, а вход — перекрыт. Она вышла из машины, подошла ближе и нажала на звонок. Один раз. Второй. Третий.
Через минуту из-за калитки показалась Маша. В яркой куртке, с неряшливым хвостом, с чашкой в руке — как будто это не вторжение в чужое пространство, а обычное утро на даче.
— О, Алиночка, привет! — расплылась та в улыбке. — А чего не предупредила, что приедешь? Я бы хоть прибралась, ха-ха.
Алина несколько секунд просто смотрела на неё в упор.
— Открывай.
— Да господи, — Маша закатила глаза и щёлкнула замком. — Чего ты такая напряжённая? Мы же семья.
— Вот именно, что нет.
Калитка отворилась. Алина прошла во двор и сразу поняла: всё уже не так. На лавке — пакет с какими-то тряпками. У крыльца — грязные следы. На перилах — чья-то куртка. У неё внутри вспыхнуло всё разом — от злости до почти физического отвращения.
— Ты тут успела обустроиться, я смотрю, — холодно сказала она.
— А что, нельзя? — Маша поставила кружку на столик у входа. — Ты же всё равно тут не живёшь пока. Дом должен дышать жильцами, а не пустотой.
— Этот дом купила я. На свои деньги. Этот дом — не санаторий и не времянка для родственников. И сейчас ты мне объяснишь одну простую вещь: с какой стати ты вообще здесь находишься?
Маша скрестила руки на груди.
— С той стати, что мой брат — твой муж. И он меня пустил.
— Он мне уже не муж, — спокойно ответила Алина. — Десять минут назад он стал человеком с рюкзаком в подъезде. И его разрешения теперь ничего не значат.
Маша усмехнулась:
— Ну, не начинай драму. Егор сказал, что вы просто поругались. Он остынет, ты остынешь — и всё будет нормально. Так что я тут пока перекантуюсь.
— Ты пока уже перенапряглась, — Алина прошла мимо неё к двери. — Я даю тебе час. Собираешь свои вещи и уезжаешь.
Маша резко развернулась:
— Куда я поеду?!
— Это его проблема. Не моя.
— Ну ты и стерва, — выдала Маша. — Я думала, ты нормальная. А ты вот такая: выгнать человека в ноябре, когда холодно!
— Ты зашла в этот дом без моего согласия, пользовалась моими вещами, спала в моей спальне, а теперь хочешь вызвать у меня чувство вины? — голос Алины стал опасно тихим. — Не сработает.
Она прошла в дом. И у неё буквально заныло внутри. Обувь в коридоре — чужая. Чашки на столе — не так стоят. С пледа на диване пахнет чьими-то сладкими духами. Это было как вторжение в тело. Как грязные руки, лезущие туда, куда не звали.
— Ты даже разрешения не спросила, — сказала она, оборачиваясь к Маше. — И ладно бы ещё попыталась извиниться.
— А что — я должна? — та развела руками. — Я ж не у тебя из сумки что-то стащила, я просто пожить немного. Не делай трагедии.
— Ты сделала её сама в тот момент, когда взяла ключи, — Алина подошла ближе. — Сейчас ты собираешься и уходишь. Сама. Или я вызываю полицию и говорю, что в моём доме находится посторонний человек.
— Ты не посмеешь, — фыркнула Маша.
— Проверим?
Алина достала телефон и разблокировала экран.
Маша побледнела:
— Ладно, ты чего. Сразу с ментами… Да что ты как ненормальная…
— Я — как человек, у которого в жизни наконец появились правила.
Маша начала нервно метаться по комнате, швырять вещи в свою сумку.
— Ты его вообще не любишь, — резко бросила она. — Если б любила, не выгнала бы его вот так.
Алина замерла у окна.
— Я его любила больше, чем он хоть раз пытался понять. Но любовь — это не когда тебя ставят перед фактом и используют твоё добро как общежитие.
— Он переживает, между прочим, — процедила Маша.
— А я строила, — ответила Алина. — Вот разница.
Через полчаса на подъездной дорожке уже стояло такси. Маша хлопнула багажником и, перед тем как сесть внутрь, бросила:
— Ты ещё вспомнишь этот момент. Когда останешься одна.
— Я уже одна, — спокойно ответила Алина. — И знаешь что? Мне впервые нормально.
Такси скрылось за воротами.
Во дворе снова стало тихо.
Алина прошла по участку — медленно, словно заново знакомясь с этим местом. Своим местом. Развязала куртку, вдохнула мокрый холодный воздух. Где-то вдалеке кричали вороны. Небо нависало тяжёлым свинцовым куполом, но не давило — наоборот, как будто прикрывало.
В тот же вечер позвонил Егор.
Она смотрела на экран секунд пятнадцать. Потом взяла трубку.
— Может, ты всё-таки одумаешься? — голос у него был уже не злой, а потерянный. — Маша уехала, да. Но я не думал, что ты вот так всё оборвёшь.
— Я ничего не оборвала. Ты просто слишком долго тянул в разные стороны, — ответила она.
— Мы можем всё исправить, — быстро сказал он. — Я больше не буду вмешивать никого. Мы переедем как ты хотела. Начнём с чистого листа.
Алина усмехнулась:
— С чистого листа начинают, когда ещё есть что сохранять, Егор. А у нас остались только следы. И мусор, который я сейчас буду убирать.
— Но я люблю тебя…
— Ты любишь удобство, — отрезала она. — А я больше не удобная.
Он замолчал. Долго. Слишком.
— Значит, всё? — наконец спросил он.
— Всё началось. Для меня.
И сбросила.
Неделя прошла в тишине. Алина жила в доме — пока без мебели, без уюта, но с ощущением правильности. Спала на матрасе на полу, ела простую еду, пила чай на широком подоконнике и смотрела во двор, который больше не был «общим», «семейным», «нашим».
Теперь он был её.
Коллеги звонили, подруги писали, кто-то переживал, кто-то восхищался, кто-то не понимал.
Её это не волновало.
Финал.