Остров позднего июля
Вторая глава от третьего лица
В коей повествуется о приключениях одинокого (до поры до времени) третьего лица, равно как и об остальных, не менее примечательных, событиях и лицах
Много дней рыскал я по просторам океана в попытках напасть на след нашего плота. Одной рукой я греб, другой прижимал к груди литровую банку с заточенным в ней китом-татуировкой. Кит лениво ворочался и негромко пел свою китовую песню.
– Хомба, метели-дамба, – различал я, прикладывая ухо к банке.
Со всех концов океана на песню сбредались киты. Исполинскими косяками скользили они в глубине.
– Хомба, метели-дамба, – различал я, опуская голову в воду.
Много у меня было сил, но в какой-то момент и они стали подходить к концу. Не раз видел я издалека чужие плоты – но сразу определял их как чужие. А однажды мимо прошел, ревя моторами, теплоход.
– Можем ли мы вам чем-нибудь помочь? – просемафорили матросы флажками.
– Я бы не прочь перекусить, – отсемафорил я банкой с китом.
С палубы полетели в воду бутерброды с икрой, тарталетки с горошком, грибные рулеты и сырные канапе. Едва увернулся я от кувыркающейся бутылки. Бутылка ушла под воду – и в последний момент схватил я ее за горлышко пальцами правой ноги.
– "Stella Artois", – просемафорили матросы.
И теплоход исчез за горизонтом.
Не буду утомлять читателя описанием моих скитаний. Скажу лишь, что не встреть я в один из пасмурных дней ту лодчонку, мне бы пришлось возвращаться на остров И кабанов.
– Издалека ль плывешь? – спросил, опуская весла в воду, седовласый старец.
Старец был одет в джинсовую рубашку, расстегнутую на груди. Под рубашкой играла полосками тельняшка. Над нагрудным карманом сверкал значок: крошечный тепловозик и аббревиатура "БМЗ".
Что она означала, я не знал.
И еще дабы не вводить читателя в заблуждение относительно внешнего вида встреченного мною старца, сообщу, что слово «седовласый» относится в равной мере как к тем, чьи седые локоны ниспадают на плечи или закрывают всю спину, так и к тем, у которых они, локоны, коротко и даже стильно подстрижены и только топорщатся надо лбом непослушным жестким чубом. Встреченный мною старец принадлежал ко вторым.
Кроме того подбородок его был гладко выбрит.
– Да не то чтобы, – ответил я пытаясь отдышаться.
Отдышаться не получалось. Сказывался плотный обед.
– Устал?
– Да не то чтобы.
Старец крякнул досадливо и задумался.
– И что с тобой делать? – Спросил он. – Не бросать же.
– Не бросайте, пожалуйста, – сказал я отдышавшись.
Старец осмотрел лодку. Она доверху была заполнена наиспелейшими помидорами, наипупырчатейшими огурцами и наимохнатнейшей малиной.
– В лодку ты не влезешь, – протянул старец. – Вон амбал какой!
Он снова крякнул.
– Чехова читал?
– Читал, – выдохнул я.
– Любимый текст?
– Рассказ неизвестного человека.
Старец улыбнулся.
– Ладно, – сказал он, – человек ты, я вижу, порядочный…
Он похлопал себя по карманам и выудил из нагрудного связку ключей. Протянул мне и объяснил, какой ключ к какому замку подходит.
На кольце с ключами кувыркался брелок – крошечный глиняный мышонок.
– Смотри не потеряй.
Я приоткрыл банку и бросил ключи внутрь. Тут же закрыл. Кит стал удивленно нарезать круги вокруг опускающихся на дно банки ключей. Потом осмелился и подцепил черно-белым носом кольцо.
– Плыви как плыл, не сворачивай, – наказал старец и взялся за весла.
Я рассыпался в благодарностях, собрался, поплыл как плыл и через каких-нибудь полдня вышел на берег крошечного зеленого островка.
Не встречал еще я острова, берег которого был бы покрыт нежнейшим, изумрудного цвета газоном – а не скрипучим, прилипающим к пяткам песку. Я лег на газон, положил банку под голову и тут же уснул под тихое пение кита.
И проснулся ночью.
Океан негромко шумел. Кит спал в банке, накрыв плавником ключи. Надо мной выгибалось куполом черное небо. По небу от одного горизонта до другого тянулся млечный путь, похожий на сметенный в дорожку снег. Я сел, обхватил колени руками и долго сидел так, глядя на океан. Потом встал, подхватил банку и двинулся вглубь острова.
Глубь настигла меня почти сразу – остров, как я уже говорил, был совсем маленький. В его центре – до которого от берега было не более пятидесяти шагов – стоял крошечный двухэтажный домик. Крыльцо было густо обвито диким виноградом. Вокруг домика толпились яблони, на крышу облокачивалась раскидистая груша. Слева от домика белела теплица.
На всем лежал прозрачный серебряный свет. Ночь была ясная, сплюснутая с боков луна катилась по млечному пути, точно проваливаясь в него. Я поднялся на крыльцо. Осторожно, стараясь не разбудить кита, достал ключи. Долго возился с замком. Наконец открыл и вошел внутрь.
Никита открыл вторую бутылку пива.
Я оказался в полной темноте. Пахло яблоками, укропом и густой, какой-то картонной, типично дачной пылью.
В полной темноте я закрыл за собой дверь, узкой скрипучей лестницей поднялся на второй этаж, выглянул в завешанное тюлем окошечко – сквозь грушевую листву мерцал в свете луны океан. В полной темноте я перешагнул коридорчик, зашел в комнату, разулся, поставил банку с китом на застеленный клеенкой столик и упал в кровать. Пружины подо мной заскрипели, прогнулись, и я медленно пошел ко дну кровати. Пружины все скрипели и скрипели – и я все шел и шел, ко дну. И до дна, судя по всему, было еще далеко. Потолок уплывал все дальше. Казалось, будто я проваливаюсь в колодец с мягкими теплыми стенками. Казалось что второй этаж – да и первый – остались далеко вверху, и я все глубже и глубже ухожу под землю. И спину вот-вот обдаст жаром от близости к ядру. Наконец погружение мое закончилось, я накрылся тяжелым горячим одеялом – пружины снова заскрипели, и я ушел еще на пару метров вниз. Под ухом зашуршала плотная, в иголочках перьев, подушка. Я пожелал киту спокойной ночи, перекрестился, закрыл глаза и стал проваливаться в сон. Пружины сна скрипели, растягивались и я уходил в сон все глубже и глубже, пока не ударился плечом о его шершавое дно.
А утром началась моя жизнь на сем распрекраснейшем острове – который я мысленно для себя окрестил островом позднего июля – жизнь, полная какого-то особенного смысла, не похожего на другие.
Полномочий на то, чтобы называть острова, у меня не было. И в официальный реестр остров позднего июля занести было нельзя – но если для себя, то кто же запретит?
Тяжело жить на безымянной земле.
Забот на острове было всего две: присматривать за теплицей и прятаться – да хоть бы и в теплице – от налетавшего к вечеру комарья. Гостеприимный старец со значком «БМЗ» приплывал на остров дважды в неделю – загружал холодильник, делился последними новостями, и целый день мы с ним стригли газон, поливали огуречные джунгли, латали истрепанный недавней бурей шатер и закрепляли на яблонях скворечники. А вечерами подолгу сидели на веранде, пили чай с мятой и смотрели на закат. Пока старец находился на острове, комары робели, тушевались и мутной рябью колыхались над водой. Но как только он отплывал от берега, веслами вскидывая брызги, комары обрушивались на остров, и я, размахивая руками, бежал в укрытие. Желательно все-таки – в дом. В доме меня ждал забытый кем-то на втором этаже "Дон Кихот" – огромное подарочное издание, в полсотни килограммов весом – по двадцать пять на том. Я садился в кресло, придавливал себя томом и читал до тех пор, пока буквы на странице не начинали водить хоровод.
Так прожил я на острове около месяца – оброс бородой, загорел, сбросил несколько килограмм (которые, впрочем, компенсировались бородой), а кит переехал из банки в бочку с дождевой водой, стоящую на краю веранды. Вскорости мы с Евгением Васильевичем – имя старца – окончательно залатали шатер и теперь днем, а то и ночью, я мог сидеть в нем, выложив локти на длинный дубовый стол. Из бочки доносилось приглушенное пение кита, с облака на облако перешагивал месяц. Падали, оставляя на небе сверкающие царапины, звезды. Скользили, весело подмигивая, спутники.
Днем, в свободное от теплицы время, я подолгу лежал на раскладушке под яблоней и смотрел, как в густой сини кружат, рисуя загогулины, гордые вяхири. Кроме "Дон Кихота" на втором этаже лежали: сборник Чеховских рассказов и три повести о Васи Куролесове. Но Чехова я уже читал, а Васю Куролесова знал наизусть.
Не верите?
Еще бы.
А в какой-то момент я вообще решил, что на этом острове мне и суждено остаться – и окажись так, я бы, рука на сердце, не сильно расстроился. Неудобств на острове – помимо комаров – было всего два: ночами кто-то – видимо, вяхирь – топтался по крыше, да тоска по юнге с капитаном.
И прежде, чем я приступлю к рассказу, о той ночи – той самой ночи! – я чувствую своим долгом упомянуть о том, что еще прекрасного было на Острове позднего июля:
стол для пинг-понга,
качели из доски и каната,
репродукция картины "Мишки в лесу",
телевизор-бедуин, замотанный в простыню,
заячий квартет, вышитый на ковре,
тюль всех форм и размеров,
мангал с тлеющими углями,
яблочные рассветы,
абрикосовые закаты,
ощущение бесцельности и состояние всенаправленности.
А вот что случилось той самой ночью.
Та самая ночь, как нарочно, выдалась темной – ни звезд, ни луны, ни, понятно, солнца. Я спал на дне кровати и видел уже третий или четвертый сон – и не мог дождаться, когда увижу пятый (пятые обычно интереснее всех предшествующих вместе взятых) когда уха моего коснулся странный звук.
А надо сказать, что уши мои, при всей их внешней невзрачности, исправно несут свою службу даже во сне – в отличие от глаз.
Странный звук перелетел через остров, протиснулся в окно, дотянулся до дна кровати и коснулся уха. Звук одновременно напоминал и пришвартовывание корабля, и приземление ракеты, и стук бильярдных шаров друг о друга. В мгновение ока я выпрыгнул из кровати, выглянул в окно, ничего не увидел, скатился по лестнице и вышел на крыльцо. Было так темно, словно весь остров, вместе со мной, теплицей и странный звуком, опустили на дно китовой бочки. Я прищурился и напряг зрение. Последний раз я его так напрягал лишь во время поиска кита – в озере на острове кабанов.
И кабанов.
Зрение мое заострилось как лезвие и даже в нескольких местах царапнуло темноту. Темнота побледнела от испуга, и я различил неясные силуэты яблонь. Странный звук доносился с берега. Я наощупь прокрался мимо деревьев и притаился за душистым малиновым кустом.
На берег явно кто-то высаживался. Я напряг зрение еще немного – с кончика носа закапал пот – и разобрал неясную – пунктиром – линию горизонта, а в воде у самого берега что-то огромное и грозное.
– Парусник, – шепнул я себе под нос, сбив очередную каплю пота.
Не иначе как это были пираты, польстившиеся на уютный уголок.
Раздался плеск, и от парусника к берегу, по колено в воде, двинулись двое.
"Что же делать?" – думал я.
И пока я думал, двое вышли на берег. Я напряг зрение еще на йоту. Один из двух был среднего телосложения, среднего роста, и, по-видимому, среднего веса – о его умственных способностях на таком расстоянии я ничего сказать не мог, а обижать человека не хотелось – зато второй был настоящим верзилой, ростом с пожарную каланчу.
На берегу пришельцы обулись, раскатали завернутые до колен штанины и, не издавая ни звука – если не считать звуком негромкий разговор – двинулись по газону аккурат в мою сторону.
– Какое там! Схвачу в охапку и к облакам кину, – басила пожарная каланча.
Я решил действовать, выскочил из-за малинового куста и крикнул:
– Стоять, вы окружены!
И бросился на каланчу.
А в следующее мгновение уже парил над островом.
Закрывающие небо облака разошлись, и в образовавшийся проем заглянула луна. Океан озарился бледно-голубым светом, и в этом свете каждая черточка, каждый пузырек был виден так четко, точно лежал у меня на ладони. Я в деталях рассмотрел остров, ставший за это время совсем родным. Он, оказывается, имел форму прямоугольника – а домик стоял в самом центре. Я огляделся. У самого горизонта вставала тоненькая башенка – в розовую и белую полоску – маяк или что-то вроде. С другой стороны, вдалеке, сияла огнями группа островов – к облакам тянулись лучи иллюминации, осыпались искрами фейерверки. Я выхватил из кармана блокнот, карандаш и стал зарисовывать увиденное – но тут же полетел вниз, в объятия каланчи. Каланча, едва поймав, сразу подбросила меня во второй раз, я закончил рисунок и со спокойной совестью стал приземляться.
Тут-то средний и произнес удивленно:
– Ба! Да это же наше третье лицо!
Юнга – это его я в потемках спутал с пожарной каланчой – бережно подхватил меня и поставил на землю. Но тут же сгреб в охапку и еще раз подбросил – на всякий случай – а когда поймал, стиснул в объятиях.
Кости мои затрещали.
А потом были расспросы, приветствия, пожимания рук и хлопанье по плечам.
А потом был чай с мятой, расстилание постелей и упоминание того, что утро вечера мудренее. Юнга занял вторую продавленную кровать в комнате на втором этаже, а капитан – из соображений субординации – обосновался на первом, на твердом как камень диване, закиданном куртками и пуховиками. Я камнем упал в кровать и спустя какое-то время услышал, как охнул от неожиданности юнга – и как заскрипели под ним пружины. Потом я услышал за пружинами, у самого уха, как разговаривает по мобильному телефону капитан.
– Говорю тебе, мы на острове, все в порядке. Ложись спать. Если...
Что если, я услышать не успел – голос капитана уплыл вверх.
Оказавшись на дне, я завернулся в одеяло, перекрестился и уже приготовился засыпать – как услышал приглушенный голос юнги:
– Эй, ты тут?
Голос звучал совсем рядом, сбоку.
– Тут, – ответил я.
– Это что за кровати такие?
– Ну, вот такие.
И еще какое-то время мы с ним переговаривались – и казалось, что переговариваемся мы, сидя в двух, вырытых друг возле друга, колодцев.
– Хочешь страшную историю расскажу? – спросил юнга.
– Давай, – ответил я и уснул.
Но я-то уснул, а уши мои нет. И в середине рассказа я выглянул из сна.
– Представляешь? – спрашивал юнга.
– Ничего себе, – ответил я и снова уснул. Теперь уже до утра.
Проснувшись, я сел в кровати и ударился головой о горячие золотые лучи, протянутые между окном и противоположной стеной – утро было в самом разгаре. Свистели, щебетали, щелкали и цокали птицы.
В комнате я был один.
Я ухватился за лучи, подтянулся и встал. Осмотрел идеально заправленную кровать – вторую – и уже решил было, что ночное приключение мне привиделось – аккурат в пятом сне – как вдруг услышал с улицы чьи-то выкрики.
– Скуку – за борт! Крепи дружбу – морским узлом!
Выкрики прерывались пыхтением. Пыхтение прорастало сквозь них, как пучки травы сквозь асфальт.
– Не зная, и-эх, броду – не суйся, и-эх, в воду!
Я оперся на золотые лучи, толкнул створку окна и выглянул.
По траве, от одной яблони к другой, ходил колесом юнга. Казалось, что таким образом он измеряет расстояние между деревьями, но я то знал, что это всего лишь утренняя гимнастика, которую он не забывает делать и на плоту.
– Беги от воды, – выкрикивал юнга не останавливая колеса, – что не шумит и не журчит!
Он остановился как вкопанный – на руках – отжался, ткнувшись лицом в траву, и выдохнул:
– И-эх!
В следующее мгновение я стоял на крыльце.
– Вглядись хорошенько! – Крикнул мне юнга. – Морская пена – не пиво!
– Буду знать, – ответил я радостно.
Капитан стоял за деревьями, у самой воды, и задумчиво смотрел вдаль.
– Доброе утро, капитан, – сказал я, подойдя к нему.
– Одуванчик сперва похож на солнце, а потом на облако.
Он опять говорил краями.
– Доброе утро, – добавил он, повернувшись, – рад тебя видеть. Отличная борода. Да и сам ты хороший мужик.
И похлопал меня по плечу.
– Капитан всегда прав! – крикнул юнга, стоящий на руках. – Кита нашел?
Он поднял руку и похлопал себя по ребрам.
Я показал на бочку.
– Отлично! – крикнул юнга. – Спасибо!
Он подпрыгнул на руках и похлопал.
А потом был завтрак, ледяная кола на веранде, прогулка по острову, настольный теннис.
А потом капитан сказал:
– Ну что, за работу?
И мы полезли в горячую, душную, пахнущую сухой землей теплицу. По целлофановым углам жались пауки, в лейках плескалась вода, а мы с юнгой, раздетые по пояс, блестящие от пота, сновали из огуречных джунглей в помидорные и обратно с тяпками в руках. Лейку достаточно было приподнять и чуть-чуть подтолкнуть – и она плыла по густому горячему воздуху из одного конца теплицы в другой.
Капитан стоял за бортом с книгой и, заглядывая в крошечное тепличное окошко, из которого дышало жаром, давал указания.
– Капитан, – спрашивал юнга, хватаясь за проплывающую по теплице лейку и подлетая к окошку – разрешите вечером пирушку.
– Разрешаю, – отвечал капитан, не отрываясь от книги.
– Вечером тут особо не разгуляешься, – вставлял я. – Уж больно комар лютый.
– Я этому комару! – горячился юнга.
– Курс на пирушку, – говорил капитан. – А там видно будет.
Он будто знал – а я, например, не знал – что после обеда приплывет Евгений Васильевич с полной лодкой снеди.
– О, пополнение! – удивился он, открывая калитку.
Как? Я не сказал про калитку? По периметру остров окружен невысоким заборчиком. Калитка закрывается на хорошо смазанный болт и гайку.
Я поспешил к лодке – выгружать пакеты. Юнга смущенно стоял у яблони – на руках.
– Физкульт привет! – бросил Евгений Васильевич, проходя мимо.
– Здравствуйте, – ответил юнга.
Капитан сидел на веранде. Увидев Евгения Васильевича, он медленно закрыл книгу – я успел различить номер страницы: девяносто восемь – медленно встал, медленно поправил корюшку на кителе – чтобы она смотрела ровно на заходящее солнце – медленно развел руки в стороны и протянул:
– Евге-ений Васи-ильевич.
– Привет, Дим.
И они обнялись.
– Что читаешь?
Евгений Васильевич заглянул в книгу, прищурился:
– Ива на ветру. Соловей в ветвях запел... Как ее душа. Перечитываешь?
– Семидесятый раз, – ответил капитан.
Так я узнал, что капитан и Евгений Васильевич знакомы и что когда-то – сорок или пятьдесят перечитываний назад – капитан уже бывал на этом острове.
Я даже слегка обиделся – но в этот момент пакет в моей руке порвался и на траву, засыпая обиду, обрушились сардельки и бекон.
А после, пока солнце медленно сползало к горизонту, краснея и кутаясь в облака, пока комарье недовольно гудело, цепляя носами соленую океанскую воду, пока проступали на востоке первые, похожие на песчинки, звезды – мы с юнгой загружали мангал углями, фаршировали угли газетными обрывками и соломой, раздували огонь. Юнга дул по-деревенски, так что яблони качали кронами и птицы в испуге вспархивали с них – и угли становились прозрачными, как камни в парной первой Бежицкой бани субботним утром. Я дул по-городскому – не то дуя, не то насвистывая. Потом мы укладывали на решетку шипящие, капающие соком ломтики, резали помидоры и огурцы, выловленные в горячей невесомости теплицы, раскупоривали пузатые бутылки и следили за тем, чтобы бекон прожаривался равномерно.
Капитан и Евгений Васильевич все это время сидели на веранде и говорили о своем.
– Атлантический... – долетали до меня обрывки их разговора.
– Трехпалубный...
Я ловил обрывки в пригоршню, прижимал к уху и вслушивался. Но больше разобрать ничего не мог.
Когда солнце коснулось горизонта и застыло на цыпочках, заливая остров янтарными лучами, мы сели за стол.
Капитан прочистил горло и поднял пенящийся бокал:
– За это прекрасное место! За остров раннего августа! – Он посмотрел на Евгения Васильевича. – И за его гостеприимного хозяина.
Евгений Васильевич смущенно отмахнулся и заглянул в чашку – он пил чай.
И до тех пор, пока солнце не скрылось, мы пировали в янтарных лучах. Ветер катал по острову душистые ароматы, за теплицей пел сверчок, в бочке пел кит, а Евгений Васильевич рассказывал одну за другой истории о своих путешествиях – он бороздил океан, когда нас еще на свете не было.
Когда камни из первой Бежицкой бани превратились в устало тлеющие угли, а от солнца видна была только розовая макушка, Евгений Васильевич отодвинул от себя чашку и сказал:
– Хорошенького понемножку.
И стал собираться.
– Может, останетесь? – спрашивал капитан. – Темнеет же. А утром вместе выдвинемся.
– Да ну что ты, – отвечал Евгений Васильевич, влезая в лодку и поднимая весла. – Первый раз что ли? Ка-ак заработаешься иной раз в теплице…
Мы обменялись рукопожатиями, юнга полез обниматься. И через каких-нибудь пятнадцать минут, лодку уже нельзя было различить в сумеречной ряби океана.
Мы пошли в дом.
– Спать? – спрашивал юнга, в надежде на то, что не спать.
– Не спать! – отвечал капитан.
И мы отправились не спать – на второй этаж.
Юнга перенес наверх шипучие бокалы, а капитан снял с полки шахматную доску. Юнга, увидев шахматы, надулся, расправил плечи, выпрямил спину и стукнулся макушкой в потолок.
– При всем моем уважении, капитан, – извиняясь, протянул он. – Но я даже Рому E6 клал на лопатки.
Капитан развел руками.
– В кресле мягче всех сидится старику, – сказал он.
Он опять говорил краями.
– Разу-увайсь! – скомандовал капитан, скинул летние капитанские сандалии и сел на ближайшую продавленную кровать.
На самый ее край, ловко балансируя, чтобы не провалиться.
Юнга выпрыгнул из шикарных деревенских чушек, бережно поставил их в угол и сел на вторую кровать, напротив капитана.
Я скинул видавшие виды и слыхавшие слухи черно-белые кеды – и протиснулся к креслу.
Босыми ногами мы гладили пушистый красный ковер, в углах которого было вышито по белому зайцу. Каждый заяц держал в лапках грабельки, и получалось, что зайцы скребут грабельками лужайку, поросшую мягкой красной травой. В центре лужайки возвышался столик. На нем моргала клетками доска. Юнга и капитан расставляли фигуры.
– Капитан, – бормотал смущенно юнга, – я, право, в замешательстве... Даже Рома Е6...
– Отставить замешательства, – ответил капитан и по щиколотку погрузил ноги в красную траву.
Наконец белое войско выстроилось напротив черного. Капитан поправил корюшку на кителе. Юнга хрустнул всеми суставами сразу, и игра началась.
Я взялся было следить, но быстро заскучал. Потянулся за Дон Кихотом, но не дотянулся. Тогда я уселся поудобнее, сложил руки на груди и стал блуждать взглядом по комнате.
С первых строк я ждал повода подробно описать эту комнату – и вот дождался.
Комната была совсем маленькая. С низеньким потолком и душистыми деревянными стенами. Мебели в ней всего и было, что две продавленные кровати, кресло, столик и шкаф на коротких ножках. С потолка свешивалась бутоном лампа. Две из четырех стены смотрели наружу окнами, форточки были приоткрыты, тюль шевелился, и сквозь него в комнату текли сладкие июльские запахи.
Июльские запахи суть таковы:
яблоневый,
грушевый,
травяной,
запах догорающего костра,
запах дорожной пыли,
запах собранной в бочку дождевой воды,
запах сырой земли под бочкой,
запах остывающей теплицы,
запах нефильтрованного карачевского пива
и еще восемнадцать позиций, для которых потребуется отдельная глава.
Ко всему этому примешивалось едва заметное дуновение соленого океанского ветерка. Мне даже показалось, что самую малость пахнет грозой.
– Пахнет грозой, – сказал я капитану.
– Пахнет победой, – ответил капитан и столкнул с доски черного короля.
Черный король упал в красную траву, и ближайший заяц зацепил его грабельками.
Пока я подсчитывал июльские запахи, игра закончилась. И я даже расстроился, оттого, что не успел рассказать:
о картине на стене – «Мишки в лесу»,
о замотанном в простыню телевизоре,
о сборнике Чеховских рассказов, дремлющем в шкафу
и еще об одиннадцати позициях, которым потребуется отдельная глава.
Юнга побледнел, медленно наклонился и отобрал у зайца черного короля. Медленно бросил короля на дно кровати, медленно встал и тихо произнес:
– Спасибо за игру капитан. Я, с вашего позволения, подышу воздухом.
И он, перешагнув чушки, вышел из комнаты.
– Босые ноги стоят тверже, – сказал капитан, поднялся и вышел следом.
Перешагнув через сандалии.
Я потянулся за Дон Кихотом – дотянулся, но передумал; потом потянулся за кедами – и тоже передумал. Я отодвинул их от стены, чтобы удобнее было перешагивать, перешагнул и вышел.
В доме было темно – я шел, прощупывая дорогу босыми ногами. Сперва под ними заскрипели твердые сухие половицы. Потом выгнули спины ступени. Потом захолодило плиткой.
По крыльцу катались колючие песчинки, за ним шел пятачок холодной земли, а за ней трава была такой же мягкой, как ковер на втором этаже.
Юнга и капитан стояли возле краснеющего углями мангала. Юнга потягивал самокрутку и от нее вверх тянулся жидкий дымок. А вверху... Разворачивалось, вытягивалось, уходило далеко ввысь, прозрачное, бездонное ночное небо. Точно снегом засыпанное звездами. Капитан и юнга молчали, запрокинув головы. Я, собравшийся что-то сказать, тоже замолчал, запрокинул голову и тихонько подошел к ним. Теплица остывала. Земля остывала. Яблони, шифер на крыше и океан – остывали. И даже юнга остывал.
– Жизнь и тишина, – прошептал капитан. – Самое таинственное из всех сочетаний.
– Надо было "G4" ходить, – пробормотал юнга и цыкнул сам на себя.
Где-то заухала сова. Над островом пролетел далекий, окутанный эхом гудок – то ли парохода, то ли поезда. Вслед за гудком спешил самолет – отсюда совсем игрушечный. В густой июльской тишине летел он, моргая огоньком. И приятно было думать, что в нем сидят пассажиры – спят, укрывшись пледами, прислонив головы к иллюминаторам, читают в свете тусклых ламп Гайто Газданова, перешептываются – и не знают, что за их полетом наблюдают с одного из островов. Сорвалась со своего места и, прочертив косую линию, упала куда-то за горизонт звезда. За ней – еще одна. А по млечному пути серебряным жучком карабкался спутник – и там тоже кто-то наверняка спал, укрывшись пледом, и видел во сне не рокот космодрома.
– Слышите? – насторожился юнга.
И мы услышали совсем рядом, возле крыльца, какой-то шорох.
– Наверное звезда упала, – предположил юнга.
Звезда шуршала возле крыльца и негромко фыркала.
– Звезды так себя не ведут, – сказал капитан. -Уж во всяком случае они не фыркают.
Он зажег фонарь, юнга чиркнул зажигалкой, а я на всякий случай щелкнул пальцем.
Пятно света от капитанского фонаря побежало к крыльцу, мы двинулись за ним, фырканье стало громче.
– Точно звезда, – шептал юнга. -Упала, вот и фыркает.
Пятно света заметалось возле крыльца, потом остановилось и мы увидели звезду, прижавшуюся к стене в надежде спрятаться. У звезды был острый нос, бусинки-глазки, и похожа она была на обыкновенного ежа. Иголки топорщились во все стороны, и в свете фонаря переливались, точно лучи.
– Говорил же, – довольно подытожил юнга, – звезда и есть.
Испугавшийся было еж замер, призадумался, а потом шмыгнул куда-то и пропал.
– Что я, – возмутился юнга, – упавших звезд не видел?
И мы пошли в дом.
– Реванш, – приставал юнга к капитану, пока мы поднимались на второй этаж. – Капитан, разрешите реванш!
– Отставить реванш, – отрезал капитан. – Играешь с третьим лицом.
Мы зашли в комнату, и теперь я сидел на краю одной из кроватей, а капитан – в кресле.
– Но прежде, – скомандовал капитан, – читаем Чехова.
Он дотянулся до сборника и раскрыл его.
– Вот и закладку кто-то оставил.
За одну из страниц крепко держалась магнитная закладка с рисунком из маленького принца.
– Что тут у нас… «Заблудшие»… «Заблудших» и прочтем. Добровольцы есть?
– Есть, – отозвался юнга со дна кровати, в которую он нырял за черным королем.
Он принял от капитана книгу, прочистил горло, послюнил пальцы и начал читать.
– Дачная местность, окутанная ночным мраком. На деревенской колокольне бьёт час…
Я обрадовался, потому что, пока юнга читает, я могу продолжить свой рассказ о комнате.
Мишки в лесу.
Видели ли вы когда-нибудь картину "Мишки в лесу"?
Еще бы.
А видели ли вы картину "Мишки в лесу", спрятанную под стекло так, чтобы в нем отражалась лампа бутоном, похожая на сверкающую летающую тарелку?
Поднимешь голову – летающая тарелка заходит на посадку в сосновом бору, цепляет боками ветви, пугает медведей.
Опустишь голову – тарелка набирает высоту, медведи провожают ее мечтательными взглядами.
Телевизор.
Стоит он в углу замотанный в простыню, выглядывает, смотрит внимательно. В сером выпуклом экране отражается серая комната, серый капитан в сером кресле, серый юнга с книгой, я – радостный, но тоже серый; два окна и в каждым – ночь.
Ни разу не включал я этот телевизор, ни разу не стягивал с него простыню – да оно, наверное, и не нужно; ему, наверное, вот так стоять тихонько – не в пример приятнее, чем передачи показывать.
Сборник дачных рассказов Антона Павловича Чехова.
На обложке дама в льняном платье – сидит на лавочке, никого не трогает, книгу читает.
"Васю Куролесова", например.
А к даме этой какой-то орешек в калитку прет. При параде, с букетом, фуражку с головы стянул. Лысый и усатый.
Вызывающий опасение.
– В нашем положении пройти пехтурой пять вёрст от полустанка – подвиг…
"Пехтурой… – задумался я. – Что это за слово такое?.."
И пока я размышлял над тем, что же это все-таки за слово, юнга дочитал рассказ, расхохотался и снова полетел на дно кровати. Капитан подхватил повисший в воздухе сборник, передвинул закладку и скомандовал:
– Бокалы напол-няй! Партию начин-най!
Юнга, привыкший карабкаться по мачтам, выпрыгнул из кровати и наполнил бокалы.
А потом мы с юнгой начали играть.
Юнга был в ударе. И из этого удара, как из раскинутого на поле битвы шатра, он решительно командовал своей армией.
Я был в замешательстве. И из этого замешательства – тоже похожего на шатер, только потрепанный и перекошенный, в прорехах – я отдавал один неверный приказ за другим.
Хлынули волной и ссыпались с доски пешки. Затрубили хоботами слоны – и давай зикать через все поле.
– Ладью на D4, – кричал юнга.
– Коня на H2, – отвечал я.
Кони рисовали на доске буквы "Г", как будто мы играли не в шахматы, а в тетрис.
У моей королевы шляпка отсутствовала, а у юнгиной – присутствовала. И от того моя королева ходила раздраженная, совершала глупости и пихала в блестящий бок короля.
– Где моя беретка? – шипела она королю в ухо. – Я вчера оставляла ее на обувнице.
Король терялся, пятился и прятался не только от чужого войска, но и от своей королевы – за ладью.
– Лохудра! – кричала юнгина королева моей. – Где беретка?
– От лохудры слышу! – кричала моя через все поле и набрасывалась на короля. – Сделай что-нибудь!
Король жался в угол.
– Слона на E12! – гремел юнга.
– Пешку на K3! – парировал я.
Его король – защищенный со всех сторон – тихо дремал на краю доски.
Так и продремал он всю партию. И только когда юнга подпрыгнул и взревел диким голосом: "Ма-ат", король вздрогнул и схватился за сердце, но потом оглянулся и с облегчением выдохнул.
– Опять всю партию проспал, – шикнула на него королева. – Мог бы хоть притвориться, что тебе интересно.
Король забормотал извинения, но юнга в один миг ссыпал фигуры, схлопнул доску и накинул крючок на гвоздик.
– Моя беретка! – различил я удивленный возглас.
– Спать? – спросил юнга и повернулся к капитану.
Но капитана он не увидел – пока мы играли, капитан спустился вниз – и уже спал.
– Спать, – скомандовал юнга и повернулся ко мне.
Но меня он не увидел – пока он смотрел на кресло, я спустился на дно кровати – и уже спал.
Снился мне постоялый двор. Снился тесный, в редких свечах, зал. Вокруг вытянутого стола сидели люди. Один из них – смуглый, в странной, восточного покроя одежде – рассказывал:
– В одном из этих завешанных окошек показалась тростинка, к коей был привязан платок, и тростинка эта двигалась и раскачивалась, точно это был знак, чтобы мы ее взяли…
Я немного постоял в углу зала, вслушиваясь, а потом решился перебить говорящего и о чем-то спросить. Я шагнул из тени, поймал на себе удивленные взгляды, но сказать ничего не успел – в одну из стен кто-то настойчиво стучал.
– Извините, – крякнул я и проснулся.
Юнга стучал в стену моего колодца – из своего.
– Эй, – шептал он, – спишь?
– Сплю, – соврал я.
– Тогда просыпайся.
Я, успевший поверить в собственную ложь, и различающий уже зыбкие очертания стола – проснулся.
– Слышишь? – спросил юнга.
Его голос звучал совсем рядом. У самого моего уха.
Я прислушался.
– Не слышу, – честно ответил я.
Я даже стука собственного сердца не слышал – такая царила в колодце тишина.
– А ты прислушайся.
Я напрягся. Слух мой заострился, как лезвие, и даже в нескольких местах поцарапал тишину.
– Это кто там царапается? – спросил юнга.
– Слух, – ответил я шепотом.
Тишина отпрянула – сперва я услышал стук своего сердца, затем стук юнгиного сердца, потом – капитанского, а потом еще и китового, из бочки. А потом, сквозь стук четырех сердец я расслышал шаги наверху – по крыше кто-то топтался.
Я фыркнул, и по стенкам колодца забилось эхо.
– Да это вяхирь, – зевнул я.
– Сам ты вяхирь, – фыркнул юнга.
И эхо забилось по стенкам его колодца.
– Что я, вяхиря не узнаю? – обиделся юнга. – Еще если б витютень – другое дело.
Он помолчал.
– Разбойники это, – сказал он уверенно.
Я задумался. Стало быть, все это время по крыше ходили разбойники?
– И что будем делать?
– Как что? – переспросил юнга и захрустел суставами.
Я на всякий случай хрустнул своими, с сожалением отбросил одеяло и стал карабкаться наверх.
Юнга уже заглядывал в мой колодец. Глаза его сверкали.
Через минуту мы крались по лестнице.
Через две – на цыпочках выходили на крыльцо
А через три юнга бегал вокруг домика и кричал:
– Выходи по одному! По одному выходи! А если трусите по одному, то все давайте – сколько вас там есть!
На бегу юнга кувыркался, хрустел суставами и боксировал.
Разбойники топтались по крыше и испуганно молчали. Ночь стояла черная. Звезд не было. Луны не было. Солнца, понятно, тоже не было. И видел я только то, до чего мог дотянуться рукой.
– Спустились, я сказал! – кружил вокруг домика голос юнги. – Сейчас сам полезу!
Я приготовился ловить падающих разбойников.
– Все, тетка ваша подкурятина, – не выдержал юнга, – ждите гостей.
Я услышал, как юнга карабкается на крышу. Домик заскрипел.
Я приготовился ловить падающего юнгу.
А потом тьма хрустнула, проломилась, и из пролома на траву перед домиком упало пятно света.
– Что там у вас такое? – послышался из-за вздрагивающих занавесок голос капитана.
– Разбойников вяжем, – прохрипел юнга с крыши.
– Каких таких разбойников?
И в домике зазвучали шаги капитана.
Капитан шел и зажигал свет:
в кухоньке,
в коридоре,
в предбаннике,
на крыльце.
Впрочем, на крыльце лампочка тут же погасла – потому как ее на крыльце никогда не было и заряда хватило только на одну вспышку.
Капитан вышел на крыльцо, потянулся, поашагал туда-сюда перед домиком, задрал голову и сказал:
– Это груши с дерева падают.
И в свете капитанского объяснения я увидел, как срываются с веток, падают на крышу, и кувыркаются по шиферу твердые желто-зеленые, в веснушках, груши.
Юнга подхватил одну, размахнулся и швырнул в темноту. Вдалеке, за деревьями и кустами, раздался всплеск.
Юнга подхватил вторую, потер о тельняшку и захрустел. Потом закончил хрустеть, оттолкнулся и взмыл над домиком. Несколько раз обернулся вокруг себя и приземлился на траву.
Капитан смотрел сурово.
– Такой сон прервали, – посетовал он. – Сперва какой-то олух из угла с извинениями вышел. Потом вы.
Юнга потупился.
И я потупился.
– Ладно, – зевнул капитан. – Раз уж проснулись, можно и чаю попить.
Юнга щелкнул босыми пятками и побежал за самоваром.
Я пошел рвать мяту.
И вскоре мы уже сидели на веранде – плечо к плечу – цедили, обжигаясь, чай и смотрели вдаль.
Вдали, у самого горизонта, ночь не была темной – там бушевала гроза, и над океаном вспыхивали зарницы. Лоскутами выхватывали они из темноты бока тяжелых грозовых облаков, моргали сигнальными огнями. Звук грома до нас не долетал – из всех звуков, на много миль вокруг, было только потягивание чая, стук кувыркающихся по крыше груш и негромкий плеск прибоя.
Допив чай, капитан поднялся и снова зевнул.
– Вот и славненько, – сообщил он. – Вы как хотите, а я – досматривать сон. На рассвете отчаливаем.
Он ушел, и шаги его зазвучали в доме.
Капитан шагал и гасил свет:
в предбаннике,
в коридоре,
в кухоньке.
На крыльце свет гасить не пришлось – по известной причине. Последним погасло окно капитана – но в кромешной тьме мы не остались, потому что юнга вместе с самоваром вынес на веранду густо прокопченую керосиновую лампу, и теперь она мягко светила оранжевым с края стола.
Мы не пошли спать и продолжили сидеть на веранде, пить чай и смотреть на зарницы. Они моргали все реже, а потом на востоке разлилось над горизонтом бледно-серое пятно. Деревья, теплица и скворечник выступили из тьмы.
Я к этому времени уже вовсю клевал носом. И вместо деревьев передо мной показывалась и тут же таял постоялый двор.
Когда небо над островом посветлело, юнга потушил лампу и налил себе еще чаю.
Я устроился поудобнее, улыбнулся блестящей от росы траве, клюнул носом и оказался в углу того самого зала. Смуглый человек продолжал свой рассказ:
– Но не пленники, вырвавшиеся на свободу, и не пленные мавры привели в изумление горожан, ибо для жителей прибрежных селений это привычное зрелище...
В противоположном углу зала я заметил капитана. Он дремал, прислонившись к стене.
"Сон во сне, – догадался я, – что-то он видит?"
– Их изумила красота Зориады, которая именно в эту минуту и в это мгновение была особенно хороша, чему способствовали как дорожная усталость, так и радость при одной мысли, что она находится у христиан, в полнейшей притом безопасности...
Я прислонился к стене и закрыл глаза.
Сперва рассказ смуглого человека звучал четко, потом стал подрагивать, потом оборвался, и я оказался в тесной дачной комнатке, на жестком скрипучем диване.
В раскрытое окно дышал прохладой ночной ветерок, а за окном – вдалеке – кто-то кричал:
– Вы не смеете меня удерживать. Да-с, я не позволю!
Я подтянул к плечу тонкое, пухнущее почему-то мылом одело и прислушался:
– Что ты мне рассказываешь? Позвать старосту! Он меня знает!
Я отвернулся к стене, ткнулся лбом в цветастые обои и закрыл глаза. Возмущенный голос оборвался, прохладный ветерок исчез. А передо мной выросла раскидистая ива.
Кончиками ветвей ива касалась речной глади. Серо-зеленая ее листва мягко шелестела, расчесываемая ветром. За рекой разворачивалось – до самого горизонта – поле. Над ним выгибалось низкое, в облаках, небо.
Я хотел шагнуть к иве, но кто-то потянул меня за рукав. Я обернулся.
– Тс-с, – капитан приложил палец к губам.
Я сел рядом с ним на невысокую лавочку, вкопанную прямо в песок, и затих.
Почти сразу же из глубины серо-зеленой кроны полились звуки, красивее которых я в жизни не слышал. Звуки заструились над рекой, заскользили по полю и закружились, взмывая к облакам.
Я ахнул и проснулся.
Юнга тряс меня за плечо.
– Остаешься? – басил юнга.
Он был раздет по пояс. На боку красовался кит.
Вовсю светило солнце. Пели птицы, и в теплице билась о полиэтиленовую крышу мошкара.
Капитан закрывал домик на ключ. За калиткой покачивался снаряженный в дорогу плот.
Я встал, потянулся и долго собирался с мыслями. Потом обошел домик со всех сторон и даже, убедившись, что меня не видят, поцеловал теплую, шершавую от краски, стену.
И удивился, обнаружив нарисованную на стене карандашом розу ветров – совсем крошечную, не больше спичечного коробка.
Потом мы с юнгой загрузили плот оставшимися вещами, подошли к калитке и подождали пока капитан закроет ее, накрутив гайку на болт – наощупь, не отрывая взгляда от домика.
А потом мы отчалили. И долго я сидел на плоту, свесив босые ноги в воду, и смотрел, как удаляется, становится все меньше и превращается в едва заметную точку Остров позднего июля.
Юнга строчил в бортовой журнал. Капитан читал.
Наконец, когда мы отплыли совсем уже далеко, я протопал мокрыми ногами по горячим бревнам плота, сел рядом с капитаном, кашлянул и спросил:
– Как вы думаете, капитан, вернемся ли мы еще когда-нибудь на этот остров?
И на этом обрывается сей рассказ, потому как то, что ответил мне почтенный капитан, заслуживает отдельной главы.
Третья глава от третьего лица
В коей повествуется о том, что ответил почтенный капитан любопытному третьему лицу
– Да.