Франция затаила дыхание. Весть о смерти Императора на проклятом острове Святой Елены достигла Парижа, вызвав не столько государственный траур, сколько глубокое, тихое смятение. Реставрация Бурбонов казалась хрупкой декорацией, навязанной штыками коалиции. Людовик XVIII сидел на троне, но тень великого корсиканца продолжала витать над Тюильри.
Страна была расколота. Аристократия с триумфом вернулась из эмиграции и жаждала реванша. Они вновь устраивали балы и плели интриги. Народ же, особенно в провинции и среди ветеранов, что пешком прошагали с Наполеоном всю Европу, чувствовал горечь утраты и обманутую надежду. Для многих Наполеон оставался единственным законным монархом, символом национальной славы и перемен. Бурбонов презирали за слабость, за то, что они вернули страну к старому порядку и плясали под дудку Англии и Австрии.
В воздухе висело напряжение, смутное ожидание чуда. Шепотки о том, что "Маленький Капрал" не умер, а бежал, чтобы вернуться в свой час и повести армию к новым победам, мгновенно разлетались по тавернам и казармам.
Сумрачный парижский кабачок "У старого гренадера" был полон ветеранов, чьи кивера и мундиры помнили Аустерлиц и Ватерлоо. Дым, поднимающийся от десятка трубок висел в воздухе тяжелым смогом. За одним из столиков сидели двое. Луи-Жозеф Маршан, камердинер, который до последних минут не отходил от постели Наполеона, и офицер Старой гвардии, по прозвищу "Усач". Маршан, элегантно одетый, потягивал вино, в то время как Усач яростно жестикулировал, стуча пивной кружкой по столу.
– Ложь это все, месье Маршан! Подлая английская ложь! Мой Император не мог так просто умереть от болезни, как какая-нибудь изнеженная баба!
Его собеседник устало вздыхает и ставит бокал на стол.
– Жан, я понимаю ваше горе и вашу верность. Но я был там. Я видел его. Я держал его руку, когда он сделал свой последний вздох. Вы же знаете, как я любил и чтил Его Величество. Зачем мне лгать?
– Чтобы Англия успокоилась! Чтобы Бурбоны не тряслись от страха! Он бежал! Я сам... - тут Усач понижает голос до хриплого шепота. - Я сам видел его! В Марселе, месяц назад!
Бывший камердинер недоверчиво хмурится.
– В Марселе? Месяц назад тело Императора уже покоилось под плакучими ивами на острове Святой Елены. Это математика, друг мой.
– Математика ваша английская! Он был в рясе монаха. Капюшон надвинут, но я узнал этот взгляд! Этот орлиный профиль! Он прошел мимо меня, и я почувствовал... силу. Ту самую, что вела нас через Альпы! Это был он, клянусь своей шпагой! Он ждет сигнала, чтобы собрать нас, своих старых гренадеров, и прогнать этих жирных Бурбонов обратно в Англию!
Тяжелые воспоминания последних дней жизни Императора накрыли Маршана. Взгляд его обратился туда, где он был счастлив и несчастлив одновременно. Он был в ссылке, добровольной, но ссылке, но... Он служил своему Императору. Рука невольно потянулась к груди, где на золотой цепочке висел маленький золотой медальон с прядью волос великого полководца.
– Усач, я провел с Императором последние годы его жизни. Я ухаживал за ним, стриг его волосы. Я видел, как болезнь съедала его изнутри. Рак желудка. Врачи, и английские, и наш доктор Антоммарки, подтвердили это при вскрытии. Его тело... оно было измождено. В нем не осталось той силы, о которой вы говорите.
– Двойник! Это был двойник! Хитрый план Императора! Он всегда был мастером маскировки! Подменил себя, пока англичане пили свой джин!
Маршан устало закрывает глаза. Перед его внутренним взором одна за другой проплывают воспоминания последних лет: вот Император держит проказницу Бетси Балкомб и заставляет сына Лас Каза поцеловать ее. Вот они все едут на конную прогулку и за коттеджем находят чудесную долину с тремя плакучими ивами - там то он теперь и покоится. Внезапно его взору предстает огромный письменный стол Императора и огромная крыса, что выныривает из под знаменитой двууголки, с шумом шлепается на пол и исчезает в дыре в углу...
– Нет. Это был он. И вскрытие было публичным. Присутствовали официальные лица. Я сам подготовил его тело к погребению. Нет никаких двойников, Усач. Есть только скорбь и могила на далеком острове. Примите это.
Бывший гренадер вскакивает с места. Стул с грохотом опрокидывается, его глаза горят фанатичным огнем:
– Никогда! Император жив! Он вернется! Эта вонь Бурбонов не выветрится из Парижа, пока он не придет и не очистит Францию своим мечом! Вы были хорошим камердинером, Маршан, но вы не гвардеец. Вы не верите в чудо Империи!
– Я верю в то, что видел своими глазами. Он ушел, Усач. Навсегда.
Маршан молча допивает вино. Усач, шумно фыркнув, отворачивается и требует еще кружку пива. Каждый остается при своем мнении. Один — с тяжелой ношей свидетеля смерти Гения, другой — с пламенной, неистребимой верой в бессмертие своего Императора.
Несмотря на официальные свидетельства и протоколы, версия о том, что на острове Святой Елены умер вовсе не Наполеон, а его двойник, мгновенно овладела умами французов. Слухи распространялись со скоростью лесного пожара, передаваясь из уст в уста в обход цензуры Бурбонов. Рассказывали о тайном побеге, организованном масонами или верными маршалами, о том, что Император скрывается под чужим именем где-нибудь в Америке или даже в самой Франции, выжидая удобного момента для триумфального возвращения. Фантазия народа подпитывалась искренним нежеланием верить в бесславный конец национального героя.
Эти слухи стали частью посленаполеоновского мифа, символом неугасающей надежды на возрождение Империи. Для многих ветеранов и бонапартистов мысль о том, что их Император жив и вернется, была единственным утешением и смыслом существования в серой реальности Реставрации. Так, легенда о бессмертном Наполеоне жила гораздо дольше, чем человек, в честь которого она была сложена.
Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии. Делитесь с друзьями. Помните, я пишу только для Вас.