— Вы издеваетесь?.. — Татьяна стояла в дверях, не снимая сапог, и почему-то тихо, почти шёпотом, смотрела на диван.
На диване, под елкой, где утром ещё лежали коробки с мишурой, пытался натянуть на себя джинсы её муж. Рубашка расстегнута, носок один, второй где-то под столом. Рядом — чьи‑то длинные голые ноги, не её, точно не её, потому что у Татьяны варикоз и синяки от аптечных мазей, а тут — гладко, молодо, лакированные красные ногти на пальцах ног.
— Тань… подожди… — Олег зачем‑то потянулся к пульту от телевизора, выключил мимолётно мелькнувшую рекламу майонеза, будто она мешала разговаривать.
Елка мигала разноцветными лампочками, одна лампочка уже с утра моргала не в такт, теперь это раздражало в десять раз сильнее. На нижней ветке покачивался стеклянный шар, отражая всё это цирковое представление: Олег, вжавшийся в спинку дивана, девица, судорожно натягивающая на себя её, Татьянин, махровый халат с оторванным карманом и заплаткой.
— Ну вы даёте, — вдруг хмыкнула сама Татьяна, перехватывая в руках тяжёлые пакеты. — Прямо под елкой. Молодцы. Хоть без мишуры на голове?
Девица дернулась, рывком подтянула халат, запахнулась, в глазах растерянность, снизу вверх, виноватая школьница.
— Я… я сейчас уйду… — пробормотала она, глядя не на Татьяну, а куда‑то в сторону елки, на гирлянду.
— Да ты не торопись, — Татьяна наконец поставила пакеты на пол, пластик впился в пальцы так, что остались белые полосы. — Посидим, поговорим. Новый год же скоро. Семейный праздник.
Она наклонилась, медленно, аккуратно, сняла один сапог, потом второй. Чувствовала, как в коридоре вонь дешёвого освежителя смешивается с чем‑то сладким, чужим — духи, не её. Словно в их двухкомнатную хрущевку кто‑то чужой въехал, а она, хозяйка, зашла как гость.
Утром она уходила на работу, елка ещё стояла голая, только гирлянда повешена. Олег пообещал "к её приходу всё украсить". Она даже удивилась, что сам вызвался. Обычно его елка интересовала только, когда под ней появлялись подарки.
— Тань, слушай, — Олег поднял руки, как будто его собирались бить. — Это… ну… ты не так…
— Не так? — Татьяна засмеялась. Смех вышел сухой, без звука, только воздух во рту. — А как, Олег? Может, это детский утренник? Репетиция? Костюмы не завезли, вот вы и импровизируете?
Девица вскочила, чуть не зацепив голой ногой коробку с игрушками. Одна синяя шишка укатилась под стол.
— Я правда уйду, — она растерянно огляделась, не понимая, где её вещи. — Олег, где мои… это… джинсы?
— Да вон, под стулом у тебя всё, — Татьяна махнула подбородком в сторону. — Только шевелись, а то у меня овощи в сумках, пока вы тут… у меня салат сгорит.
Она сама удивилась, что говорит про салат. В пакете действительно лежала сетка картошки, банка зелёного горошка, майонез, кусочек колбасы, банка оливок, на которые она долго не решалась у прилавка — дорого, но раз Новый год.
В маршрутке по дороге домой она смотрела в окно на грязный снег у обочин, думая, как будет варить оливье ночью, потому что завтра аврал, отчёт, и придёт поздно. Сегодня её отпустили пораньше: начальник сорвался на совещание, махнул рукой — "Идите уже, Татьяна Николаевна, хватит нам тут сидеть, праздник скоро". Ей даже показалось тогда, что день удался.
Теперь этот "удался" стоял перед ней босиком и в её халате.
— Таня, ну подожди, — Олег наконец нашёл свой голос, привычный, чуть ленивый. — Это… из фирмы девчонка. Мы просто… сидели, выпили чуть‑чуть… оно как‑то…
— А, ну если "из фирмы", тогда конечно, — Татьяна наклонилась, выпрямилась, подняла пакеты, оттащила их на кухню, не закрывая за собой дверь. — Из фирмы можно.
Девица, всё ещё натягивая джинсы на голое тело, метнулась в коридор за ботинками. Молния на джинсах никак не хотела застёгиваться, пальцы путались, она дёргала её, нервно хихикнув.
— Простите, я… — она всё-таки краем глаза посмотрела на Татьяну. — Я не знала, что вы… то есть он сказал, что вы… ну, вы в деревне.
— В какой ещё деревне? — Татьяна даже повернулась к ней. — У меня, милочка, ипотека, а не деревня.
— Ну… — девица покраснела. — Я пойду.
— Иди, — Олег бросился к ней, стал помогать натянуть пуховик. — Я потом… я тебе позвоню.
— Да не звони ты ей, — устало сказала Татьяна, открывая шкаф и доставая тряпку. — Она и так дорогу найдёт, если что.
Девица выбежала, хлопнула дверью. В прихожей стало тише. Только из соседской квартиры донёсся смех телевизора, там повторяли какую‑то старую программу. Елка продолжала мигать, одна лампочка упрямо моргала.
— Тань, — Олег сделал шаг к ней, босиком шлёпая по линолеуму. — Ну давай нормально… по‑человечески.
— А мы сейчас, значит, ненормально? — Татьяна прошлась тряпкой по коридорной плитке механически. Капля чего‑то липкого была возле стены — то ли шампанское, то ли сок. — Это у тебя нормально — под ёлкой, в моём халате, в нашей квартире?
Он закурить потянулся по старой памяти, потом вспомнил, что она давно выгнала пепельницу на балкон, и неловко сунул руки в карманы штанов. Карманов не оказалось — джинсы всё ещё болтались расстёгнутыми.
— Я… мы выпили. Она сама… — он запутался, махнул рукой. — Да ну что ты как следователь, в самом деле.
— Ты ещё скажи: "оно само", — фыркнула Татьяна. — Олег, мне пятьдесят три года. Я не идиотка. Ты с ней давно?
Этой секунды хватило Татьяне, чтобы понять всё.
— Пару месяцев… — выдавил он. — Да ладно тебе, что ты раздуваешь.
— Раздуваю, — повторила она. Какой‑то пузырь внутри действительно раздувался, но не слезами — пустотой. — Я сейчас борщ сниму с плиты, потом будем раздувать. Пошёл в ванну, приведи себя в порядок хоть.
Он потоптался на месте, потом молча ушёл в ванную. Через тонкую стенку слышно было, как включилась вода, как Олег матерится, ударившись, видимо, локтем о кран. Татьяна в это время тащила пакеты на кухню.
На кухне пахло вчерашним луком и хлоркой — с утра она мыла пол. На столе стояла кастрюля с остывшим борщом, который она собиралась погреть к вечеру. Теперь смотреть на него не хотелось. Она открыла холодильник, автоматически расставила продукты: яйца на верхнюю полку, колбасу завернула в пакет, поставила рядом с сыром, майонез сунула в дверцу.
Руки сами находили место каждой вещи, голова в это время тихо гудела. Мысли не то чтобы бежали — путались. Утром она торопилась на работу, ругалась на наш домоуправление за "холод в квартире" — батареи еле грели, по углам тянуло. Теперь её знобило от другого.
Олег вышел из ванны уже в трениках и старой футболке. Волосы мокрые, запах его дешёвого геля для душа смешался с чужими духами, которые, казалось, никак не выветривались.
— Таня, — он опёрся ладонями о дверной косяк кухни. — Ну давай по‑нормальному поговорим, а?
— Поговорим.
Он сел, вздохнул. Она поставила перед ним тарелку с борщом, даже не разогревая. Себе ничего не наливала.
— Ешь, — сказала сухо. — Ты, я смотрю, сегодня энергии много потратил.
— Ну не начинай, — он поморщился, всё‑таки взял ложку. — Ты же знаешь, как у нас сейчас… Ты постоянно на работе, я один… дома… эта рутина…
— Ты жалуешься, что ты один в двухкомнатной квартире? — Татьяна опёрлась руками о стол, склонившись к нему. — Олег, ты серьёзно? Ты взрослый мужик, у тебя руки есть, ноги есть. Посуда умеешь мыть? Пылесос включать умеешь? Когда я прихожу "постоянно с работы", у меня, между прочим, ещё и кастрюли, и стирка, и твои носки. Я тоже, между прочим, одна.
Он отложил ложку, борщ так и остался нетронутым, сверху успела взяться тонкая плёнка.
— Ну началось, — он устало провёл ладонью по лицу. — Я же не виноват, что у вас там эти отчёты, аудит этот грёбаный. Кто тебе мешал поменять работу?
— Ты, — ответила она спокойно. — Ты и мешал. Потому что ипотека, потому что "кредит на машину", потому что "Таня, ты же у меня бухгалтер, у тебя стабильность, а я вечно временный". Ты всю жизнь временный, Олег.
Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— То есть во всём я виноват, да? А ты у нас святая. Ты помнишь вообще, когда мы нормально с тобой сидели? Не за этими кастрюлями, не под сериал, когда ты ползёшь спать в одиннадцать, потому что "с утра на работу"? Ты вообще женщина или только "Татьяна Николаевна из бухгалтерии"?
Эта его фраза ударила сильнее, чем сама сцена под ёлкой. Не потому, что обидно — потому что знакомо. Он не первый раз так говорил. Раньше она оправдывалась, шутила, обещала "вот сдам отчёт и всё, пойдем в кино". Потом перестала.
— А ты у нас кто? — она выпрямилась. — Мужчина или "Олег, который всё ищет себя"?
Он помолчал. За стеной кто‑то включил дрель, короткий противный звук прорезал тишину и замолк.
— Ладно, — он оттолкнул тарелку. — Что ты хочешь?
— Сейчас? — Татьяна устало провела ладонью по столу, собирая крошки в кучку. — Сейчас я хочу снять с себя пальто и сесть хоть на минуту. А потом я подумаю, чего я хочу дальше.
Пальто она так и не сняла до сих пор. Плечи ныли, воротник давил, но раздеваться не хотелось — было ощущение, что если она расстегнёт пуговицы, всё рассыплется.
— То есть ты будешь молчать и ходить, как привидение, да? — Олег поднялся, начал ходить по кухне, задевая табурет. — Я извинился вообще‑то. Ты видела, да? Сама первая разоралась, а теперь "я подумаю".
— Разоралась? — Татьяна тихо рассмеялась. — Олег, если бы я разоралась, соседка с третьего уже бы вызвала полицию. Я пока просто разговариваю.
Он остановился, посмотрел на неё, прищурившись.
— И что, по‑твоему, надо делать? Разводиться, да? В твои‑то года? Ты же сама говорила: "кому я нужна буду".
— Это я говорила, — согласилась она. — Дура была.
Слово "дура" ударило не по нему — по ней самой. Но от этого стало легче. Она наконец‑то сняла пальто, повесила на спинку стула, под ним свитер с катышками, рукава в растянутых манжетах.
Олег отвернулся, встал у окна. На стекле выступил конденсат — запотевшие окна оставляли мутный круг там, где внизу маячил двор с облезлыми качелями. Он ладонью провёл по стеклу, оставив полосу.
— Ты понимаешь вообще, — сказал он глухо, — что это сейчас просто… ну, ошибка. Случайность. Я же не собираюсь никуда уходить.
— А она? — Татьяна села за стол, подкрутила браслет на руке, который Лена подарила на прошлый Новый год. — Она собирается к нам жить? Или вы будете под ёлкой раз в квартал встречаться?
Он обернулся, нахмурился.
— Не превращай всё это в фарс, — прошипел. — Я же серьёзно.
— А я нет? — она посмотрела на него прямо. — Мы двадцать семь лет вместе, Олег. У нас дочь, ипотека, дача, твои колени, мои таблетки от давления. И посреди этого всего ты приводишь девку под ёлку. Скажи, пожалуйста, где здесь несерьёзность?
Он опять замолчал. Они молчали вдвоём, только часы на стене мерно тикали.
Потом зазвонил телефон. Резко, громко, будто кто‑то специально выбрал этот момент. На экране высветилось: "Лена".
— Алло, — Татьяна убрала с голоса всё лишнее. — Привет, доча.
— Мам, ну что там, ты купила оливки? — Лена, как всегда, говорила быстро, на ходу. — Я нашла в интернете рецепт какой‑то "оливье по‑новому", там ещё курица копчёная нужна. Может, я завтра заеду пораньше, поможем…
— Лена, — перебила её Татьяна. — Я тебе потом перезвоню, ладно?
— Мам, что с голосом? Ты простыла? — Лена тут же насторожилась. — Опять в офисе у вас дубак, да? Я тебе говорила, купи этот обогреватель…
— Всё нормально, — отрезала Татьяна. — Я перезвоню. Целую.
Она сбросила звонок, положила телефон на стол. Олег смотрел на неё.
— Ты ей скажешь? — осторожно спросил он.
— Скажу, — ответила она. — Но не сегодня. Сегодня у меня сил нет.
Вечером Татьяна пошла спать раньше обычного. Олег крутился по квартире, шумел, втыкал первый попавшийся фильм, выходил на лестничную клетку курить. Формально он бросил пять лет назад, но в такие дни всегда "срывался". Татьяна лежала в темноте и слушала, как ключ клацает в замке, как хлопает входная дверь, как в ванной долго льётся вода.
Сон не шёл. Перед глазами всё время вспыхивали те самые ноги под ёлкой, её халат на чужом теле, Олегов растерянный вид.
Она поймала себя на том, что думает не о том, как он её предал, а о том, сколько денег она сегодня потратила в магазине. В голове автоматически складывались цифры: тысяча восемьсот за продукты, шестьсот за коробку конфет для Лены, ещё триста за ёлочные игрушки, которые она взяла "для настроения". Настроение, ага.
Утром она проснулась от того, что из кухни доносился звук телевизора. Олег уже был на ногах. Татьяна посмотрела на часы — семь утра. Обычно в это время она уже собиралась на остановку, но сегодня у неё был выходной. Она специально взяла отгул, чтобы "подготовиться к празднику". Теперь это слово звучало как издёвка.
— Тань, вставай, — Олег заглянул в комнату. — Нам поговорить надо.
— Позже, — отрезала она. — Кофе сначала.
Она выползла на кухню, накинула халат — свой, второй, старый, с застиранными звёздочками. Тот, в котором была вчерашняя девица, лежал аккуратно сложенный на спинке стула. Олег, видимо, успел его постирать ночью — пахло порошком.
— Ты его стирал? — Татьяна села за стол, налила себе в кружку остывший кофе со вчерашнего вечера, даже не глядя, что он горький.
— Ну, да, — он пожал плечами. — Там… пятна были.
— Надеюсь, вышли, — она сделала глоток, скривилась. Кофе был мерзкий, но выбросить жалко. — Давай, говори уже свой текст. Я потом скажу свой.
Он сел напротив, сцепил пальцы в замок.
— Я не собирался тебе делать больно, — начал он. — Правда. Оно всё как‑то… по чуть‑чуть. Сначала посидели после работы, потом пару раз в кафе, потом она предложила заехать… Ты сама понимаешь, как сейчас людям тяжело, она в съёмной живёт, с соседкой, там ад какой‑то. Я предложил зайти к нам, когда тебя нет. Просто посидеть. А оно…
— "Оно", — повторила Татьяна. — Ты это "оно" как зовут хоть помнишь?
— Аня, — буркнул он. — Бухгалтер у нас. Младший.
Татьяна хмыкнула. Бухгалтер. Прямо карма.
— И ты решил, что раз я тоже бухгалтер, мы с ней подружимся? — спросила она. — Ты вообще головой иногда думаешь?
— Ну ты всё оборачиваешь в сарказм, — вспылил он. — Ты хоть раз меня спросила, как мне? Ты думаешь, легко сидеть дома? Я ж хотел свой бизнес начать, помнишь? Ты меня отговорила: "Не время, ипотека". Я согласился. А потом сидишь день за днём в этих стенах, телевизор, собака соседская лает, ты приходишь уставшая как из шахты, тебе не до меня. А тут она, молодая, смеётся, слушает. Я себя человеком почувствовал.
— Человеком он себя почувствовал, — Татьяна поставила кружку так, что кофе плеснулось через край. — А со мной ты кем был эти двадцать семь лет? Мебелью?
Он сжал губы, отвёл глаза в сторону табуретки. Тут же в голове всплыло предупреждение из какого‑то журнала: "Не говорите при ссоре непоправимых слов". Слишком поздно.
— Я не говорю, что ты плохая, — он попытался сбить резкость. — Ты… ты молодец. Ты всё держишь. Я это ценю. Просто… мне хотелось по‑другому. Легче. Без этих вечных "ты заплатил по счёту", "ты вынес мусор". С ней проще.
— Иди к ней, — спокойно сказала Татьяна. — Там будет "по‑другому".
Он посмотрел на неё, не сразу поняв.
— В смысле… прямо сейчас?
— В смысле — вообще, — она встала, подошла к окну, отдёрнула штору. Во дворе серый день, короткий, мрачный, на детской площадке никого. — Я вчера всё очень хорошо увидела. На весь оставшийся срок моей жизни этого хватит.
— Тань, ты чего, — он поднялся. — Куда я пойду? У меня тут вещи, у меня тут прописка. Ты же сама понимаешь, это так не делается. Это… ну, мы взрослые люди.
— Взрослые люди не трахаются под ёлкой в чужом халате, — сказала она, оборачиваясь. — Взрослые люди разговаривают до, а не после.
Он вспыхнул.
— Ты же понимаешь, что это тоже твоя вина, — выкинул он. — Ты меня до этого довела. Постоянно занята, вечно с этими своими отчётами. Я у стенки как идиот. Один дом, одна работа, всё. У любого снесёт крышу.
— У любого, — кивнула она. — А у меня почему не снесло? Я что, не человек?
Он замолчал. Она вдруг устала настолько, будто действительно в шахте целый год отпахала.
— Собери вещи, — тихо сказала Татьяна. — Что твоё — забирай. Ничего твоего тут особо и нет, кроме двух рубашек и твоих журналов про рыбалку.
— Ты серьёзно сейчас? — он приблизился. — Мы что, всё вот так вот… из‑за одной… этой… сцены?
— Не из‑за одной, — поправила она. — Из‑за всего. Но сцена под ёлкой — красивая точка. Символичная, ты же любишь символизм.
Он ушёл в комнату, громыхая шкафами. Плечи у него были опущены, походка тяжёлая. Татьяна почувствовала не злорадство — пустоту. Как после того, как всю ночь убирала квартиру, а утром всё равно кажется, что грязно.
Она включила чайник, потом выключила — чай не лез. Взяла тряпку, ещё раз прошлась по полу. Привычное движение успокаивало.
Олег собрал сумку быстро. Пара футболок, джинсы, носки, какие‑то бумажки запихнул впопыхах. На полке в прихожей осталась его кепка, которую он носил на даче. На гвоздике — его старый шарф. Он ничего этого не взял.
— Я у Серёги пока поживу, — буркнул он, завязывая шнурки. — Подумаем потом… как‑нибудь.
— Подумаем, — повторила она. — Сначала ты подумай, потом я.
— Ты Лене хоть сразу не говори, — попросил он на пороге. — Праздники всё‑таки. Не хочу, чтобы у неё ассоциации эти… Новый год и развод родителей.
— Надо было думать, когда елку наряжал, — ответила она. — Давай, иди.
Он посмотрел ей прямо в лицо, как будто ожидая, что она в последний момент крикнет "останься". Она промолчала. Он вышел. Дверь захлопнулась, замок щёлкнул.
Она постояла в коридоре, прислушиваясь. Тишина. Внутри тоже.
Татьяна не рыдала. Глаза чуть щипало, но слёз не было. Она просто села на табурет в коридоре, уставилась на его тапки возле стены. Старые, потерявшие форму. "Завтра выброшу", — подумала она машинально. Потом поймала себя на том, что снова думает "завтра", "послезавтра", как будто всё по‑старому.
Телефон загудел. Сообщение от Лены: "Мам, я с Антоном поговорила, мы, наверное, к вам тридцать первого вечером заедем. Ты не против? И я тебе потом кое‑что скажу, но не пугайся сразу". В конце — смайлик.
"У них, похоже, свои новости", — мелькнуло. Сил разбираться сейчас не было.
Она пошла в комнату, открыла шкаф. На верхней полке нашла старую коробку с документами. Свидетельство о браке, какая‑то старая справка о зарплате, кредитный договор по ипотеке. Она перелистывала бумаги не особо вникая, просто успокаивала руки. Бумага шуршала, запах пыли и немного мышиного перегара — у них никогда не было мышей, но старые вещи почему‑то всегда пахли одинаково.
На дне коробки лежал конверт с логотипом банка, которого она раньше не видела. Обычный белый конверт, с дозвонившимся по всей России зелёным человечком на логотипе. Она нахмурилась. Открыла.
"Уведомление о просрочке платежа" — гласила первая строка. Ниже — её полное имя, паспортные данные, сумма долга. Глаза зацепились за цифры: триста двадцать тысяч. Дата договора — полгода назад.
— Это что ещё за цирк, — выдохнула она уже вслух.
В графе "вид кредита" было указано: "потребительский, без обеспечения". В графе "заёмщик" — она. В графе "созаемщик" — Олег.
Подпись… её подпись. Абсолютно похожая, аккуратная закорючка, которой она расписывалась каждый месяц в ведомости.
Татьяна села прямо на пол возле кровати. Конверт хрустнул в пальцах. В голове возникла пустая пауза, а потом понеслось: "Как, когда, где". Она точно помнила, что никаких кредитов последние два года не оформляла. На ипотеку хватало, машину они выплатили год назад. Зачем им ещё триста двадцать?
Она перевернула конверт, там оказался второй лист — график платежей. Три месяца подряд — красным, "просрочено". Дата следующего — через неделю. Внизу — угроза "в случае дальнейшего нарушения условий банк оставляет за собой право обратиться в суд".
— Олег, сука, — тихо сказала Татьяна, уже без сарказма.
Она поднялась, подошла к зеркалу. В отражении — привычное лицо: морщины у глаз, залом на лбу, седые корни под краской, которую она давно не обновляла. Никакой трагической героини, никакой покинутой жертвы. Женщина пятьдесят три, которая только что узнала, что помимо любовницы у мужа ещё и тайный кредит.
Телефон снова зазвонил. Номер незнакомый, с городским кодом банка.
— Слушаю, — автоматически ответила она.
— Добрый день, это отдел по работе с задолженностями банка "Северный дом", — бодрый голос женщины, на фоне слышны другие голоса, гул, как в колл‑центре. — Могу ли я услышать Татьяну Петровну Котову?
— Это я, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается какое‑то сухое раздражение. — Что у вас?
— Татьяна Петровна, у вас образовалась просроченная задолженность по кредитному договору, — женщина начала стандартную фразу. — Три платежа подряд не поступили. Мы хотели бы уточнить, с чем это связано, и предложить варианты реструктуризации…
— Я никакого кредита не оформляла, — перебила её Татьяна. — Вы ошиблись номером.
— Уточните, пожалуйста, ваши паспортные данные, — не сбилась операторша. — Я продиктую последние цифры…
Она продиктовала. Совпало. В графе, которую оператор читала, была её дата рождения, серия и номер паспорта. Всё — как надо.
— Ну что ж, тогда, возможно, вы забыли, — уже мягче сказала женщина. — Кредит был оформлен шесть месяцев назад на сумму триста двадцать тысяч рублей, в отделении на улице Ленина. Может быть, кто‑то из близких…
— Я помню, когда и где я бываю, — отрезала Татьяна. — На Ленина я была последний раз, когда дочь в первый класс вела. Вам, наверное, стоит поговорить с моим мужем. Он там явно бывал чаще.
— Муж у вас выступает созаемщиком, — деловито сообщила та. — Но основной заёмщик — вы. Подпись… — пауза листания бумаги. — В договоре стоит ваша.
— Отлично, — сказала Татьяна сухо. — Пришлите мне по почте копию договора. И лучше заказным письмом. И ещё. Я сейчас направлю запрос в полицию по факту мошенничества. Вот тогда и поговорим про "забыли". До свидания.
Она отключилась, не дожидаясь ответа. Сердце билось часто, но не от страха. Скорее от того, что в один день на её кухню вывалился весь мусор их брака.
Она вернулась на кухню, села, положила письмо на стол. Рядом — его нетронутая вчерашняя тарелка с борщом. Она поднялась, вылила борщ в раковину, кастрюлю сунула под струю воды. Шум воды помогал собраться.
"Так, спокойно, — говорила она себе мысленно. — Есть две задачи. Первая — развод. Вторая — банк. Всё. Дыши."
Телефон снова пискнул. На этот раз — сообщение от Олега: "Я у Серёги. Не принимай никаких решений сгоряча. Всё обсудим вечером. Пожалуйста".
"Поздно, Олежек", — подумала она, но ничего не ответила.
Она достала из ящика старую тетрадь в клетку, с оторванной обложкой. Села за стол и написала сверху: "План". Подумала, зачеркнула, написала: "Что делать".
1. Узнать в банке, как оформили кредит.
2. Консультация у юриста.
3. Развод через МФЦ/суд.
4. Сказать Лене.
Пункты получались как в рабочем плане по отчётности. Как будто это очередная задача по бухгалтерии, а не её собственная жизнь.
Днём она сходила в МФЦ узнать, что нужно для развода. Очередь тянулась медленно, народ ругался, кто‑то спорил с администратором из‑за талона. В коридоре пахло влажными куртками и пылью. Она сидела, глядя на номерок в руках, и думала о том, что ещё неделю назад и представить не могла, что будет здесь сидеть не с бумажкой "кадастровый паспорт", а с "развод".
Девушка за окошком, явно младше её дочери, без особых эмоций объяснила:
— Если муж согласен, приходите вдвоём, заявление, паспорта, госпошлина. Если не согласен, через суд, там уже другая история.
— А если квартира в ипотеке? — спросила Татьяна.
— Тогда лучше сразу к юристу, — пожала плечами та. — Делёжка имущества, всё такое.
"Юрист, значит, юрист", — отметила она про себя.
По дороге домой она зашла в аптеку, купила себе пачку валерьянки, хотя в эти таблетки никогда особо не верила. У киоска с газетами увидела заголовок: "Как пережить измену мужа и начать новую жизнь". Хмыкнула и прошла мимо.
К дому подошла уже в сумерках. Темнело рано, "темнота в 4 вечера" стала нормой ещё в ноябре. На площадке кто‑то чинил замок, глухо стучал молотком. В подъезде пахло затхлостью и мусоропроводом — вонючее железо сверху доносило конкретный запах, как напоминание: жизнь продолжается, кто‑то выносит мусор, кто‑то нет.
У их двери висел знакомый синий пакет. Олег. На пакете маркером было написано: "Тань". Внутри — коробка конфет, маленькая бутылка шампанского и дешёвая открытка с блёстками: "С Новым годом, любимая". Она вытащила открытку, раскрыла. Там размашисто, криво: "Давай не ломать всё. Олег".
— Тоже мне, дипломат, — пробормотала она, кидая открытку на полку. Конфеты сунула в шкаф на кухне. "Потом с Леной съедим".
Вечером позвонила Лена по видеосвязи. На экране — её лицо, немного уставшее, но улыбающееся.
— Мам, ты чё какая? — сразу спросила она. — Как будто тебя автобус переехал.
— Да ладно тебе, — Татьяна попыталась улыбнуться. — День такой. В МФЦ стояла.
— Опять что‑то по работе? — Лена закатила глаза. — Мам, ну увольняйся ты из этого дурдома уже.
— Не по работе, — сказала Татьяна. — По личному.
Лена прищурилась.
— Мам… — протянула она. — Только не говори, что вы с отцом… опять что‑то.
— Мы не "опять", — вздохнула Татьяна. — Мы теперь надолго.
Она рассказала всё коротко, без деталей. Про елку только упомянула вскользь, без описаний. Лена молчала удивительно долго, потом сказала:
— Убила бы, честно слово.
— Не надо никого убивать, — устало усмехнулась Татьяна. — Нам бы с ипотекой разобраться.
— Мам, да плевать на ипотеку, — вспыхнула Лена. — Ты себя слышишь? Он тебе изменяет, а ты "ипотека, кредит". Может, это и есть настоящие твои мужики — банк и Росреестр?
Фраза была бы смешной, если бы не стала такой грустной.
— Ладно, давай мы это спокойно обсудим, когда вы приедете, — сказала Татьяна. — А вы точно приедете? Тридцать первого?
— Приедем, — Лена кивнула. — И… я тебе там кое‑что скажу. Но ты не пугайся, ладно? Это хорошее.
— Беременна, что ли? — вырвалось у Татьяны само.
Лена открыл рот, потом захлопнула, посмотрела куда‑то в сторону.
— Мам, — протянула она. — Ну… я же сказала: обсудим при встрече. Всё, мне на созвон, целую.
Экран погас. Татьяна осталась на кухне одна. Её только что бросил муж, у неё на руках непонятный кредит, а дочь, похоже, собирается рожать. Праздничное настроение, как его понимает реклама, застряло где‑то в телевизоре, не доходя до их хрущёвки.
Олег объявился вечером. Позвонил сначала, не заходя.
— Я поднимусь? — спросил он в трубку. — Нам надо… ну, ты понимаешь.
— Поднимайся, — ответила она. — Только надолго не задерживайся. Мне ещё салат резать.
Он появился через пять минут, с тем самым синим пакетом в руках, который она уже видела. Видимо, решил повторить жест. Куртка расстёгнута, глаза усталые. Не похож на победителя в жизни.
— Я бы пива взял, — сказал он нерешительно. — Но подумал, ты меня с этим пивом вообще выкинешь.
— Правильно подумал, — кивнула она. — Проходи.
Он прошёл на кухню, сел на тот же стул, где утром. Пакет поставил на пол.
— Я думал весь день, — начал он. — Я всё понимаю. Я виноват. Сильно. Но давай не рубить с плеча. Столько лет вместе. Внуки на носу. Новый год. Мы же не подростки, чтоб по углам расходиться.
— Ага, — Татьяна прислонилась к столешнице, скрестив руки. — Взрослые люди у нас берут кредиты на имя жены и водят девушек под ёлку. Очень зрелое поведение.
Он моргнул.
— Какие кредиты? — нахмурился. — Ты о чём?
Она молча положила на стол перед ним конверт из банка и график платежей. Лист лёг ровно, без складок. Олег посмотрел, сморщился, взял в руки.
Глаза его пробежали по строкам. По дате, по сумме, по фамилии. На секунду он застыл, потом поднял взгляд на неё.
В этот момент за его спиной на телевизоре, который она забыла выключить в комнате, расплескался знакомый голос: "С лёгким паром!". Там по сценарию герой как раз перепутывал квартиры. Глупая новогодняя сказка шла фоном к их не‑сказке.
— Это… — сказал Олег, держа бумагу двумя пальцами. — Это вообще не то, что ты думаешь.
У Татьяны на губах сама собой появилась кривоватая улыбка.
— Если ты сейчас ещё раз скажешь эту фразу, — произнесла она тихо, — из кухни полетит не только борщ.
Он открыл рот, хотел, кажется, возмутиться, но вместо этого закусил губу, сглотнул.
— Я… — начал он и осёкся. — Ладно. Хорошо. Да. Я взял кредит. На тебя. Но это не…
Он рывком встал, как будто сидеть стало невозможно. Сунул руку в карман куртки, достал связку ключей, какой‑то ещё смятый конверт, кинул на стол. Конверт развернулся, из него выскользнули ещё бумаги.
Татьяна увидела сверху знакомую печать того же банка и какие‑то другие реквизиты. Там, по диагонали, читалось слово "договор". И ещё — адрес. Не их.
— Олег, — она подняла глаза. — Это что, ещё одна квартира?
Он молчал, сцепив зубы так, что на скулах обозначились жёсткие линии.
Телефон на столе завибрировал. Высветилось: "Неизвестный номер". Татьяна почти автоматически ткнула пальцем по зелёной кнопке, не отрывая взгляда от мужа.
— Алло.
— Это Анна, — раздался в трубке знакомый голос, чуть дрожащий. — Можно с вами сегодня увидеться? Срочно. Это… это касается Олега и… вас.
Татьяна медленно перевела взгляд с бумаги на стоящего перед ней мужчину, потом на телефон, потом опять на бумаги, где значился чужой адрес.
Она выдохнула и произнесла в трубку:
— Приходи. Через час. Адрес знаешь.
— Татьяна… — Олег шагнул к ней, но тут же отпрянул, будто между ними выросла невидимая стена.
На столе, аккуратно разложенные, лежали два договора: кредит на её имя и ещё какой‑то, с непонятным ей пока содержанием. В трубке повисла короткая пауза, потом Анна тихо сказала:
— Я беременна.
Кухня на секунду будто провалилась в тишину. Даже телевизор в комнате замолк — или это просто уши перестали различать звуки.
Татьяна почувствовала, как руки стали почему‑то очень тяжёлыми. Она опёрлась ладонями о стол, наклонилась вперёд, чтобы не потерять равновесие.
— Отлично, — сказала она ровно. — Значит так. Через час вы оба будете здесь. И принесёте все бумаги. Все. Понял, Олег?
Он кивнул, будто его кто‑то сверху дернул за нитку. Анна на том конце линии еле слышно всхлипнула.
— Я приду, — прошептала она. — Только не бросайте трубку, ладно? Я просто… я боюсь.
— Бояться будем потом, — отрезала Татьяна. — Сейчас у нас другое расписание.
Она отключилась, положила телефон рядом с конвертами. Встала, медленно пошла к окну. За стеклом по‑прежнему серый двор, липкий снег, одинокая фигура с собакой у мусорных баков. Обыкновенный день в конце декабря.
Олег стоял посреди кухни, держа в руках кредитный договор, как улику.
— Тань, — выдохнул он наконец. — Я тебе всё объясню. Только…
— Только ты опять скажешь "не так понялось", "мы по‑человечески разойдёмся", "Лена расстроится", — перебила она. — Сиди и жди. У нас с тобой сегодня, Олег, будет очень весёлый вечер.
Она посмотрела на настенные часы. Стрелки показывали без двадцати восемь. Через час у неё в кухне окажутся муж и его беременная любовница. И какие‑то ещё бумаги на неизвестный ей адрес.
Татьяна взяла со стола ручку, перевернула один из конвертов и крупно написала на чистой стороне: "Начало". Потом посмотрела на это слово, усмехнулась и добавила выше маленькими буквами: "Конец".
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.