— Ты суп пересолила. Опять, — Олег отодвинул тарелку. Ложка звякнула о край, как выстрел.
Вера замерла с полотенцем в руках. За окном ноябрьская слякоть лепила мокрые хлопья на стекло, в кухне монотонно гудела стиральная машина. Обычный вечер вторника. Двадцать пять лет брака.
— Я не солила почти. Это приправа такая, — тихо сказала она.
— У мамы не бывает "такой приправы". У мамы всегда всё как надо.
Олег встал, подошел к окну. Спина напряженная, прямая. Вера знала эту позу. Сейчас будет речь. Он готовился. Может, неделю, может, месяц. Она видела, как он прячет телефон, когда звонит Анна Сергеевна. Свекровь в последнее время сдала, жаловалась на одиночество, на давление, на то, что "сыночка забыл".
— Вера, нам надо поговорить. Серьезно.
— Говори.
— Я тут посчитал... Дети выросли. Ленка в институте, Пашка заканчивает. Им старт нужен. А мама... Маме уход нужен. Она одна в трешке, ей тяжело. И мне разрываться тяжело.
— И? — Вера сжала полотенце так, что побелели костяшки.
— Квартиру эту продадим. И мамину. Купим две поменьше. Одну — тебе с детьми. Ленка замуж выйдет, Пашка уедет, останешься в нормальной двушке. А вторую... Мне с мамой. Я ей нужен.
Вера села на табурет. Ноги вдруг стали ватными. В подъезде хлопнула дверь, где-то завыла собака.
— Подожди. Ты хочешь развестись?
— Зачем сразу такие слова? — Олег поморщился, не оборачиваясь. — Мы просто разъедемся. Рационально подойдем к вопросу. Ты же видишь, у нас давно... соседи. А там мама. Ей семьдесят пять, Вера. Кто ей стакан воды подаст?
— Я подавала. Все эти годы. И суп возила. И полы мыла.
— Это не то! — он резко развернулся. — Ей родная кровь нужна. Сын. Я хочу пожить для нее. Пока она жива. А ты... Ты сильная. Ты справишься. Тебе с детьми веселее будет.
Вера молчала. В голове крутилась нелепая мысль: "В ванной кран течет, кто его починит?". А потом другая, более страшная: "Он всё решил". Не вчера. Давно.
***
Следующая неделя прошла как в тумане. Вера механически ходила на работу, механически варила пельмени (которые Олег демонстративно не ел, ужиная у мамы), механически кивала, когда он приводил риелторов.
Покупатели ходили по их квартире, щупали обои, заглядывали в спальню. Чужие люди в обуви. Запах сырости с улицы смешивался с запахом чужих духов.
— Хорошая планировка, — хвалила риелторша, дама с хищным маникюром. — Только ремонт бы освежить.
Олег кивал, суетился, показывал документы. Он ожил. У него появилась цель — "спасти маму".
Дочь Лена, узнав новость, примчалась вечером.
— Мам, он что, с ума сошел? К бабке? Жить? Да она же его сожрет! Она же тебе жизни не давала, теперь за него взялась!
— Тише, Лена. Отец услышит.
— Пусть слышит! Пап! — она ворвалась в зал. — Ты серьезно? Бросаешь нас ради бабушкиных капризов?
Олег сидел в кресле, перебирая старые альбомы. Поднял глаза — холодные, пустые.
— Не смей так говорить о бабушке. Она святой человек. А вы... Эгоисты. Все на мне ехали. Хватит. Я устал.
Вера смотрела на мужа и не узнавала. Где тот парень, который носил её на руках? Где тот мужчина, что строил с ней дачу, сажал яблони? Исчез. Остался капризный мальчик, который хочет к маме на ручки.
Анна Сергеевна звонила каждый день. Голос елейный, торжествующий.
— Верочка, ну ты не обижайся. Олежке покой нужен. А у вас вечно шум, гам. Я ему диету налажу. А то у него изжога от твоей стряпни.
Вера молчала в трубку. Ей хотелось кричать, разбить телефон о стену. Но она только говорила:
— Хорошо, Анна Сергеевна. Как скажете.
Сделка прошла быстро. Их просторную четырехкомнатную, гордость семьи, разменяли на две "двушки" в разных районах. Олег выбрал себе квартиру в соседнем доме с маминой старой (которую они решили пока сдавать, "на лекарства"). Вере досталась квартира на окраине, но в тихом зеленом районе, с большой кухней.
День переезда. Самый грязный день в году. Декабрь, но снега нет, только черная жижа под ногами. Грузчики матерились, таская коробки.
Олег стоял у подъезда с чемоданом. Своим личным чемоданом.
— Ну... Прощай, — буркнул он. — Я буду заезжать к детям. Деньги буду переводить.
Он даже не обнял её. Сел в такси и уехал. В новую жизнь. К маме.
Вера поднялась в пустую квартиру. Обои старые, в углу отклеились. Пахнет прежними жильцами — валерьянкой и пылью.
Она села на коробку посреди комнаты. Тишина. Никто не бубнит про пересоленный суп. Не работает телевизор с новостями, от которых у Олега скакало давление. Никто не требует рубашку.
Лена и Паша приехали через час, привезли пиццу и шампанское.
— Мам, ну ты чего? — сын обнял её за плечи. — Зато теперь мы сами себе хозяева.
Вера посмотрела на детей. Взрослые, красивые. Они не бросили её. Они выбрали её сторону, хотя она их не просила.
— А давайте ремонт сделаем? — вдруг предложила она. — Я всегда хотела кухню в оливковом цвете. А папа не разрешал, говорил — марко.
— Сделаем, мам! И кота заведем! Папа же не любил котов, аллергия у него выдуманная.
***
Прошло полгода.
Весна выдалась ранняя, солнечная. Вера шла с работы, размахивая сумкой. В ней лежали новые шторы — оливковые, как мечтала.
Дома пахло свежей выпечкой. Она научилась печь пироги с вишней — раньше Олег не любил сладкое, и она не пекла. Теперь пекла каждые выходные.
На кухне сидела подруга Лариса, пила чай.
— Верка, ты расцвела прям. Минус десять лет. Глаза блестят. Любовника завела?
— Скажешь тоже. Просто... дышать легче стало, Лар. Я всю жизнь подстраивалась. То под Олега, то под его маму. А теперь я — это я.
Звонок в дверь был резким, требовательным.
Вера открыла. На пороге стоял Олег.
Осунувшийся, серый, в мятой куртке. Под глазами мешки.
— Вера... Привет.
— Привет. Ты к детям? Паши нет, Лена на свидании.
— Я к тебе. Можно войти?
Он прошел на кухню, сел на тот самый стул, где сидел полгода назад. Огляделся. Новые обои, светлые шторы, запах пирогов. Уют.
— Хорошо у тебя. Тепло.
— Чай будешь?
— Буду. И поесть, если есть. Мама... Она опять диету придумала. На пару все. Я уже смотреть не могу на брокколи.
Он жадно ел пирог, крошки падали на стол. Вера смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни любви. Только жалость. Как к бездомному коту.
— Вер, — он отставил чашку. — Плохо мне там. Она... Она невозможная. Контролирует каждый шаг. "Куда пошел? Кому звонил? Почему поздно?". Я как в тюрьме. Я думал, мы родные души, а она... Она вампир, Вера.
Он потянулся к её руке.
— Может, попробуем сначала? Я ошибся. Я продам ту квартиру, вернемся, съедемся... Ну или я сюда перееду. Места же хватит?
За окном чирикали воробьи. Весеннее солнце заливало кухню. Вера мягко убрала руку.
— Нет, Олег.
— Почему? Ты же любила меня. Двадцать пять лет!
— Любила. Но я любила мужа. А ты выбрал быть сыном. Возвращайся к маме, Олег. Ты же этого хотел.
— Но я не могу там! Она меня со свету сживет!
— Это твой выбор. Ты продал нас. Разменял. На две поменьше. Вот и живи в своей "поменьше".
Он ушел, хлопнув дверью. Злой, обиженный, так ничего и не понявший.
Вера подошла к окну. Увидела, как он выходит из подъезда, сутулясь, достает телефон — наверное, мама звонит, проверить, где он.
Она закрыла форточку.
Повернулась к Ларисе.
— Ну что, наливай еще чаю. Пирог остынет.
А в новой квартире пахло свободой и вишней. И ни одна батарейка больше не садилась просто так.