— Не туда ставишь. Ну кто так стаканы сушит? Разводы же будут. Дай сюда.
Полотенце вырвали из рук. Резко, по-хозяйски. Татьяна даже пальцы разжать не успела, как вафельная ткань, жесткая, застиранная до дыр, уже была в руках золовки. Галина Петровна, грузная, в своем неизменном цветастом халате, который пах жареным луком и дешевым кондиционером для белья, энергично натирала стекло.
Татьяна стояла посреди собственной кухни, прижимая к груди пакет с кефиром, и чувствовала, как немеют ноги. Она только вошла. Даже пальто не сняла. На улице — ноябрьская слякоть, мокрый снег в лицо, автобус, который пришлось ждать двадцать минут на ветру. А дома — тропическая жара, запах перекаленного масла и Галина.
— Галь, я сама разберусь, — голос у Татьяны сел. Не от простуды, от усталости. — Ты бы хоть отдохнула. Третий день на ногах.
— Отдохнешь тут с вами, — буркнула золовка, не оборачиваясь. — Заросли грязью. Сережа вчера рубашку искал полчаса. Разве так можно? Мужику на работу, а у него воротник не глажен. Я вот перебрала шкаф в коридоре, все по стопочкам.
Пакет с кефиром выскользнул, шлепнулся на линолеум. Хорошо, не лопнул.
— Ты… шкаф перебрала? — Татьяна медленно расстегнула пуговицу на пальто. Воздуха не хватало.
— Ну а чего ждать? — Галина наконец поставила стакан на полку. Не туда, где они стояли последние пятнадцать лет, а на нижний ярус. — Сережка сказал, ты не успеваешь. Работа, отчеты твои. Я ж по-родственному. Мне не трудно.
В кухню заглянул Сергей. В тренировочных штанах с вытянутыми коленками, с пультом в руке. Вид у него был виноватый, но сытый. Уголки рта блестели от масла.
— О, Танюша пришла, — он потоптался на пороге, избегая смотреть ей в глаза. Уставился куда-то в район хлебницы. — А Галя тут… это… ужин сготовила. Котлеты. Как мама делала, помнишь? С чесночком.
— С чесночком, — эхом повторила Татьяна.
Она ненавидела чеснок в котлетах. У нее от него была изжога. Сергей это знал. Знал, но сейчас, втянув голову в плечи, он выбирал сторону той, кто громче, той, кто сытнее кормит, той, кто занимал собой всё пространство их двушки.
— Ты иди, иди мой руки, — скомандовала Галина, вытирая руки о передник (передник был Татьянин, тот самый, подарочный, который берегли для праздников, теперь весь в жирных пятнах). — Борщ я вылила, кстати.
Татьяна замерла. Рука застыла на ручке двери в ванную.
— Что сделала?
— Вылила. Кислый он был. Или просто пустой, не поняла. Вода одна. Я нормальных щей наварила, на косточке. Завтра настоятся — ум отешь.
В ушах зашумело, как в пустой раковине. Тот борщ она варила вчера ночью, до двух часов. Специально постный, потому что у Сергея холестерин, врач запретил жирное.
— Сережа, — тихо сказала Татьяна, глядя на мужа. — Ты ей не сказал? Про диету?
Сергей почесал нос, шмыгнул, переступил с ноги на ногу.
— Ну, Тань… Чего человека обижать? Она старалась. Да и один раз — ничего не будет. Вкусно же.
Он быстро ретировался в комнату, под защиту бубнящего телевизора. Галина победно грохнула кастрюлей по плите.
— Мужика кормить надо, — назидательно бросила она в спину Татьяне. — А то ноги протянет с твоей диетой. Вон, бледный какой.
Татьяна вошла в ванную и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Она прижалась лбом к холодной плитке. Зеркало запотело, в углу висело чужое полотенце — огромное, махровое, ядовито-розового цвета. Оно заняло крючок, где всегда висел её халат. Халат валялся на стиральной машине, скомканный, как ненужная тряпка.
Зубная щетка Галины стояла в стаканчике, растопырив щетину, касаясь щетки Татьяны.
Это мелочи. Господи, это просто мелочи. Она приехала всего на неделю. У нее в квартире ремонт, трубы меняют, жить невозможно. Надо просто потерпеть. Семья же. Сестра мужа.
Татьяна включила воду, чтобы заглушить шум собственных мыслей. Ледяная струя ударила в ладони. Она плеснула в лицо раз, другой. Вода стекала за воротник, холодная, отрезвляющая.
Неделя. Прошло три дня. Осталось четыре.
Ужин прошел под аккомпанемент чавканья и монолога Галины.
— …я вот смотрю, у вас шторы в зале темные. Пыль собирают. Я бы сняла, постирала, да тюль поменяла. У меня на антресолях лежит отрез, хороший, белый. Привезу, подошью. Светлее станет. А то как в склепе.
Татьяна ковыряла вилкой картошку. Жир застывал на тарелке оранжевой коркой.
— Нам нравятся эти шторы, — сказала она, не поднимая головы. — Они блэкаут. Свет не пропускают.
— Вот именно! — обрадовалась Галина, словно Татьяна подтвердила ее правоту. — Солнца нет! А витамин Д нужен. Сережа, тебе добавки положить?
— Угу, — промычал Сергей с набитым ртом.
— Галя, ему нельзя жареное, — Татьяна положила вилку. Звон металла о фаянс вышел слишком резким. — У него печень. Гастрит. Ты хочешь, чтобы его опять в больницу положили?
Галина замерла с половником в руке. Ее маленькие, глубоко посаженные глазки сузились.
— Я, милочка, брата вырастила. Когда матери не стало, ему десять было. И ничего, вырос здоровый, лоб вон какой. А при тебе захирел. Потому что мужику мясо нужно, а не трава эта твоя пареная. Ты бы лучше за собой следила, вон, синяки под глазами, кожа серая. Работаешь много, а толку? В доме уюта нет.
Сергей поперхнулся, закашлялся. Татьяна ждала. Ждала, что он скажет: "Галя, перестань". Или: "Таня работает главным бухгалтером, она устает". Или хотя бы: "Спасибо за ужин, но хватит".
— Вкусно, Галь, правда, — просипел Сергей, вытирая губы салфеткой. — Тань, ну чего ты начинаешь? Едим же спокойно.
Татьяна встала. Стул противно шаркнул ножками по плитке.
— Спасибо. Я сыта.
Она вышла из кухни, спиной чувствуя осуждающий взгляд золовки и трусливое молчание мужа. В спальне было темно. Она не стала включать свет, подошла к окну. Двор утопал в ноябрьской мгле, фонарь мигал, выхватывая из темноты мокрые ветки тополя.
Они с Сергеем жили вместе двадцать лет. Не сказать, что душа в душу, но ровно. Привычно. Детей Бог не дал, сначала переживали, лечились, потом смирились. Жили для себя. Дача, машина, спокойные вечера. Сергей был мягким, безынициативным, но добрым. Татьяну это устраивало. Она руководила на работе, дома ей хотелось просто тишины.
А теперь тишина исчезла.
В комнату просочился Сергей. Он двигался боком, стараясь не шуметь.
— Танюш… ты спишь?
— Нет.
— Ну, не дуйся. Галька, она же простая, как пять копеек. Деревенская закалка. Она добра желает.
Татьяна повернулась. В полумраке лицо мужа казалось расплывчатым пятном.
— Она переставила мои крема в ванной, Сережа. Она выбросила мой суп. Она перебрала шкаф в прихожей. Она лезет в мою жизнь.
— Она просто хозяйственная, — Сергей присел на край кровати, пружины скрипнули. — Скучно ей без дела. Потерпи чуток. Ремонт закончат, уедет.
— Когда закончат? — Татьяна подошла к нему вплотную. — Она говорила, трубы меняют. Это два дня. Она здесь уже три. И, судя по тому, как она расположилась, уезжать не собирается.
Сергей замялся. Стал теребить резинку штанов. Этот жест Татьяна знала. Он врал или что-то недоговаривал.
— Ну… там затянулось. Бригада запила, кажется. Или материала нет. Я не вникал. Пусть живет, места же жалко, что ли? В зале на диване. Мы ее и не видим почти.
"Не видим?" — хотелось крикнуть Татьяне. — "Да она везде! Ее запах, ее голос, ее вещи!"
Но она промолчала. Сил на скандал не было. Завтра квартальный отчет. Надо выспаться.
— Ладно, — выдохнула она. — Спать давай.
Следующие два дня прошли в режиме холодной войны. Татьяна приходила с работы как можно позже, засиживаясь над документами, которые могла бы сделать за час. Лишь бы не идти домой.
Дома её ждали сюрпризы.
Во вторник исчез коврик из прихожей. "Старый он, пыльный, я выбила и на балкон убрала, пусть проветрится".
В среду Галина перестирала шторы. Те самые, блэкаут. Повесила их влажными, и теперь в комнате стоял запах сырости и дешевого порошка, от которого у Татьяны чесался нос.
Но самое страшное происходило с Сергеем. Он менялся.
Он перестал спрашивать, как у Татьяны дела на работе. Зато теперь он вечерами сидел с сестрой на кухне, пил чай с вареньем (которое Татьяна берегла для выпечки) и слушал. Слушал бесконечные истории про родственников из деревни, про то, как "раньше жили", про то, "какая нынче молодежь" и "какие нынче бабы пошли — ни шить, ни готовить".
Татьяна стала замечать на себе его оценивающие взгляды. Раньше он смотрел на нее с привычной теплотой, теперь — с каким-то прищуром, словно искал изъян.
— Тань, а чего у тебя пуговица на пальто болтается? — спросил он утром в четверг, когда они собирались выходить. — Галя заметила. Говорит, неряшливо.
Татьяна замерла, застегивая сапог. Кровь прилила к лицу.
— Галя заметила? А ты? Ты двадцать лет не замечал, а теперь Галя глаза открыла?
— Ну чего ты заводишься… Просто сказала. Пришить же две минуты.
— Вот пусть Галя и пришьет, раз у нее времени вагон, — огрызнулась Татьяна и вышла в подъезд, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.
Пятница. Конец недели. Татьяна шла домой с тяжелой сумкой — купила торт. Решила: хватит. Надо налаживать отношения. Может, она и правда преувеличивает? Женщина пожилая, одинокая, хочет быть полезной. Ну, готовит жирное — можно не есть. Ну, убирает — спасибо сказать. Худой мир лучше доброй ссоры. Сейчас попьют чаю, поговорят, Татьяна мягко спросит про сроки ремонта.
Она открыла дверь своим ключом.
В квартире было тихо. Не работало радио, не гремели кастрюли. Странно. Обычно Галина Петровна создавала шумовой фон, равный небольшому вокзалу.
Татьяна разулась, прошла по коридору.
— Сережа? Галя?
Тишина. Только часы на кухне: тик-так, тик-так.
Она заглянула в кухню. Пусто. На столе — крошки, грязные чашки. В зале — тоже никого. Может, вышли в магазин?
Татьяна направилась в спальню, чтобы переодеться. Толкнула дверь.
И остановилась. Пакет с тортом вывалился из рук. Пластиковая коробка треснула, кремовые розочки размазались по ламинату.
Дверцы шкафа-купе были распахнуты настежь. На кровати, на их с Сергеем супружеской кровати, лежали горы белья. Постельное, полотенца, рубашки Сергея, её, Татьянины, блузки. И нижнее белье.
Галина Петровна сидела посреди этого хаоса. Она держала в руках кружевной бюстгальтер Татьяны — черный, дорогой, купленный полгода назад "для настроения". Крутила его в грубых пальцах, щупала косточку.
Рядом стоял Сергей. Он держал в руках какую-то коробку из-под обуви. Коробку, которую Татьяна прятала на самой верхней полке. Там лежали не сапоги. Там лежали её накопления. "Подушка безопасности", о которой Сергей не знал.
— О, явилась, — Галина не вздрогнула, не смутилась. Она бросила лифчик в кучу белья. — А мы тут ревизию наводим. Моль, знаешь ли, такая зараза. Надо все протрясти.
Татьяна смотрела на коробку в руках мужа. Крышка была снята. Деньги — аккуратные пачки пятитысячных — торчали наружу.
Сергей был пунцовый. Даже уши горели. Но он не опустил глаза. Наоборот, он смотрел на жену с вызовом, смешанным со страхом. Тем страшным, бабьим страхом, когда мужика поймали, а ему надо делать вид, что он хозяин.
— Что это, Таня? — голос у Сергея дрожал, но он старался говорить басом. — Откуда это? Ты говорила, у нас денег нет на ремонт машины. А тут… тут сотни тысяч!
— Положи на место, — сказала Татьяна. Голос звучал чужой, деревянный. — Положи сейчас же.
— Ишь, командирша! — хмыкнула Галина, поднимаясь с кровати. Матрас тяжело вздохнул под её весом. — От мужа крысила? В семью не несла, а в кубышку прятала? Ай-яй-яй. А Сережка, бедный, в рваных носках ходит.
— В каких носках? — Татьяну начало трясти. Мелкая дрожь била колени. — Галина Петровна, выйдите из моей спальни. Немедленно.
— Ты не указывай! — Галина шагнула вперед, уперев руки в бока. — Я брату глаза открываю! Ты его обираешь! Живешь на всем готовом, а сама…
— Вон! — заорала Татьяна. Так, что горло обожгло. — Вон отсюда! Собирай манатки и проваливай в свою квартиру! Ремонт у нее… Вон!
И тут Галина усмехнулась. Недобро так, криво. Она посмотрела на Сергея.
— Скажешь ей? Или мне сказать?
Сергей сглотнул. Он все еще прижимал к груди коробку с деньгами, как спасательный круг.
— Тань… тут такое дело… — он запнулся, облизал сухие губы. — Галя не уедет.
— Что значит — не уедет? — Татьяна почувствовала, как пол уходит из-под ног. В прямом смысле. Комната качнулась.
— Нет у нее квартиры, — выпалил Сергей, глядя в стену. — Продала она её. Месяц назад.
Татьяна моргнула. Раз. Другой. Смысл слов доходил медленно, как через вату.
— Продала? Зачем?
— Долги у нее были. И… — Сергей набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — И мне надо было. Я… я вложился, Тань. В дело одно. Прогорел. Кредиторы насели. Галя квартиру продала, долги мои закрыла. Ей жить негде теперь.
В комнате повисла тишина. Тягучая, липкая. Слышно было, как за окном шумит ветер и как тяжело дышит Галина.
— Ты… — Татьяна прижала руку ко рту. Тошнота подкатила к горлу. — Ты взял деньги у сестры? Продал ее жилье? А мне не сказал?
— А тебе скажешь! — взвизгнула Галина, перехватывая инициативу. — Ты бы его сожрала! Пилила бы! А я сестра! Я спасла его! Так что… — она сделала шаг к Татьяне, нависая над ней глыбой. — …так что, милочка, это теперь и мой дом тоже. По совести. А по закону — мы сейчас с этими денежками, что ты накрысила, разберемся. Это, считай, компенсация.
— Вы здесь в гостях, а ведёте себя как хозяйка! — не выдержала жена. Слова вырвались сами, отчаянным хрипом. — Это моя квартира! Моя и Сергея! Ты здесь никто!
Галина рассмеялась. Коротко, лающе.
— Сереж, покажи ей.
Сергей, одной рукой держа коробку с деньгами, другой полез в задний карман треников. Достал сложенный вчетверо листок бумаги. Потрепанный, но с синей печатью.
— Прости, Тань, — прошептал он. — Но я… я дарственную написал. На долю свою. На Галю. Чтобы коллекторы не отобрали, если что. Неделю назад оформили.
Мир Татьяны рухнул. Не со звоном, не с грохотом. Он просто схлопнулся в одну черную точку. Дарственная. Половина квартиры. Теперь здесь, в этой спальне, среди разбросанного белья, стояла не гостья. Здесь стояла хозяйка.
Галина выхватила коробку с деньгами из рук брата.
— Ну вот и славно. А теперь, Танюша, давай-ка обсудим, как мы жить будем. И кто тут на самом деле лишний. Кухня-то, говорят, у нас на двоих тесновата будет.
Она открыла коробку, по-хозяйски перебирая купюры, а Сергей стоял рядом, опустив плечи, и был похож на побитую собаку, которая всё равно вернется к тому, кто её кормит. А кормила его теперь, судя по всему, не Татьяна.
Татьяна смотрела на них и понимала: это не просто предательство. Это оккупация. И враг уже внутри крепости.
Она развернулась и пошла в прихожую. Ноги были ватные, но в голове прояснилось. Страх ушел. Пришла холодная, злая ясность. Она надела сапоги. Накинула пальто.
— Ты куда? — крикнул из спальни Сергей. — Тань, не дури! Ночь на дворе!
— За хлебом, — бросила она.
Она вышла из подъезда в темноту, в ледяной ветер. Достала телефон. Руки дрожали, но она смогла разблокировать экран. Нашла контакт "Виктор Андреевич, Юрист". Нажала вызов. Гудки шли долго.
— Алло? Татьяна Николаевна? Что-то случилось? Поздно ведь.
— Случилось, Виктор Андреевич, — сказала Татьяна, глядя на светящиеся окна своей квартиры, где чужая женщина пересчитывала её жизнь. — Мне нужно знать, как аннулировать дарственную, подписанную под давлением. И как выселить человека, который угрожает моей жизни.
— Угрожает? — голос юриста стал жестким.
— Да. Прямо сейчас.
Она сбросила вызов. Повернулась к дому. Окна кухни горели желтым светом. Там, за стеклом, двигался силуэт Галины.
Татьяна глубоко вдохнула морозный воздух. Война только начиналась. И пленных она брать не собиралась.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.