Глава 7. Осколки на паркете. Побег в неизвестность
Когда гаснут слепящие софиты, мир не просто погружается в сумерки. Наступает оглушительная, ватная темнота. Ирина знала это правило сцены, готовила себя к нему морально.
Но она не знала главного.
Она и представить не могла, что тишина в собственной, уютной московской квартире может быть страшнее, чем гул переполненного многотысячного стадиона перед решающим прокатом.
1981 год. Москва.
Спорт закончился. Внезапно. Бесповоротно.
Те самые коньки, «счастливые», видевшие слёзы гимна и золото пьедесталов, теперь сиротливо висели на гвозде в коридоре. Больше не нужно вскакивать в шесть утра по звонку будильника, разрывающего сон. Больше не нужно терпеть адскую боль в коленях и улыбаться, когда хочется кричать.
«Живи, — шептал ей внутренний голос. — Просто живи. Ты — женщина. Ты — мать. Ты — легенда».
Казалось бы, вот оно, женское счастье: водить маленького Сашку в детский сад, слушать, как он смешно коверкает слова, варить наваристые борщи, ждать мужа с работы. У неё было всё, о чём мечтали миллионы советских людей: просторная квартира, «Волга», дача, всенародная любовь.
Но почему же по вечерам, глядя в тёмное окно, так неистово хотелось выть?
Ирина переводила взгляд на мужа. Александр Зайцев. Её Саша. Её надёжная, каменная стена на льду. Человек, который ловил её в сложнейших поддержках с закрытыми глазами, чьи руки никогда не дрожали.
Там, на ледяной арене, они были единым целым. Идеальным механизмом, отлаженным до миллиметра. Двумя половинками одного бьющегося сердца. Но на земле... На обыкновенном, скрипучем паркете этот механизм сломался.
Оказалось, что без коньков они — чужие люди, случайно оказавшиеся в одной лодке.
Саша потерялся. Он, привыкший быть ведомым, привыкший к жесткой руке тренера и командирскому, стальному голосу жены на тренировках, в обычной жизни оказался растерянным и беспомощным.
У него забрали лёд — и словно вынули стальной стержень из позвоночника. Он не знал, куда себя деть, как заполнить пустоту, звенящую в ушах.
Он тосковал. И, как многие русские мужики, потерявшие ориентир, начал глушить эту тоску известным, горьким лекарством.
— Саш, хватит, прошу тебя, — тихо говорила Ирина, убирая со стола очередную пустую бутылку. Стекло предательски звякнуло, и этот звук резанул по нервам.
— Посмотри на сына. Сашке нужен отец, пример для подражания, а не... это.
Зайцев поднял на неё мутные, полные боли глаза.
— Отстань, Ира! — впервые в жизни он повысил голос. Крик ударился о стены кухни. — Ты не понимаешь! Я там, на льду, был кем-то! Я был чемпионом! А здесь я кто? Просто муж Родниной? Приложение к твоей золотой медали?
Эти слова ударили больнее, чем падение с самой высокой поддержки на жесткий лёд.
Она пыталась его тащить. По привычке. Как тащила на тренировках, когда силы были на исходе. Устраивала на работу, договаривалась с нужными людьми, унижалась просьбами. Но дома... Дома ей до смерти хотелось быть просто женщиной. Слабой. Уязвимой. Любимой.
А ему не нужна была слабая женщина. Ему нужна была партнерша, которая рявкнет и скажет, что делать. Или собутыльник, который молча нальёт и поймёт его тоску по былой славе.
В 1985 году они развелись.
Тихо. Буднично. Без громких скандалов в прессе. Советские герои не должны разводиться, они обязаны быть гранитным примером для молодежи. Но за закрытыми дверями суда рухнул их маленький мир.
Ирина осталась одна с шестилетним сыном.
— Ничего, — сказала она своему отражению, глядя в зеркало на сухие, выплаканные глаза, окруженные сеточкой ранних морщин. — Я Роднина. Я справлюсь. Лёд не прощает ошибок, но жизнь — тем более. Надо вставать и идти дальше.
И тогда судьба, словно в награду за стойкость, подарила ей встречу.
В её жизни появился Он.
Леонид Миньковский. Не спортсмен. Не военный. Человек из совершенно другого, непонятного ей мира. Архитектор, бизнесмен (хотя такого слова тогда еще толком не знали в Союзе), днепропетровец с лукавой хитринкой в умных глазах и талантом жить красиво, с размахом.
Он не знал, как прыгать тройной тулуп, и, кажется, даже не отличал аксель от риттбергера. Ему было плевать на её звания и регалии. Он видел в ней не «Танк в юбке», не «Символ страны», а просто красивую, смертельно уставшую женщину, которую нужно отогреть.
Он ухаживал так, как за ней не ухаживал никто и никогда.
Охапки цветов без повода — просто потому что вторник. Уютные рестораны с тихой музыкой. Изысканные комплименты, от которых кружилась голова. Он заставил её почувствовать себя хрустальной вазой, которую страшно разбить, а не локомотивом, тянущим за собой состав.
— Ириша, ты создана для любви, для нежности, а не для войны, — шептал Леонид, целуя её руки, огрубевшие от многолетней шнуровки жестких ботинок.
И она растаяла. «Железная леди» советского спорта сдалась без боя.
В 1986 году родилась дочь. Алёна. Поздний, вымоленный, такой желанный ребенок. Ирине было уже 37 лет — возраст, когда многие ставят на себе крест, а она расцвела.
Казалось, вот оно — второе дыхание. Новая жизнь. Любящий муж, двое прекрасных детей, уютный дом, полная чаша.
Но за окном уже выли холодные ветры перемен. Наступала Перестройка.
Конец 80-х. Страна трещала по швам.
Великий Советский Союз, красный флаг которого Ирина столько раз с гордостью поднимала над головой, рассыпался, как карточный домик на ветру.
Магазины пустели с пугающей скоростью. Исчезало всё: мясо, молоко, детские колготки. Появились унизительные талоны. Ирина приходила в гастроном, вставала в бесконечную, серую очередь, и спиной чувствовала шепотки:
— Ой, глянь, Роднина! — шипели тетки в платках. — Смотри-ка, тоже за докторской стоит. Ишь ты...
Ей, трёхкратной олимпийской чемпионке, иногда, по старой памяти, директора магазинов выносили дефицитный сверток с «черного хода». Она брала, потому что нужно было кормить детей, но каждый раз чувствовала, как щёки заливает краска стыда. Это унижало.
Она видела, как её коллеги, великие тренеры и спортсмены, чьи имена гремели на весь мир, остаются не у дел. Нищими. Забытыми. Спорт стал никому не нужен. Людям было не до зрелищ, когда в желудке пусто. Им нужен был хлеб.
Ирина металась. Работала в ЦК Комсомола, потом преподавала, пыталась тренировать. Но она физически чувствовала, как сжимается кольцо безысходности. В родном обществе «Динамо» ей недвусмысленно, с холодной вежливостью намекнули:
— Ирина Константиновна, ваше время ушло. Сидите дома, варите суп, воспитывайте детей. Не мешайте молодым.
Ей, полной сил, энергии и колоссального опыта, просто указали на дверь. Вышвырнули, как отработанный материал.
— Лёня, я задыхаюсь, — призналась она мужу однажды вечером на кухне, сжимая чашку с остывшим чаем. — Я не могу так. Я профессионал, я хочу работать, а мне связывают руки.
Леонид, у которого был фантастический нюх на возможности, уже давно смотрел на Запад.
— Ира, послушай меня, — он накрыл её ладонь своей. — Там, в Америке, твой опыт стоит миллионы. Здесь мы будем просто выживать, считая копейки до зарплаты. А там мы будем жить. Ради детей, Ира. Подумай о Сашке и Алёне. Какое будущее их ждет здесь?
Это было страшное решение.
Уехать? Бросить Родину? Ту самую страну, за гимн которой она плакала на высшей ступени пьедестала? Стать эмигранткой? Предательницей? В ушах до сих пор звучали голоса партийных боссов, клеймивших Белоусову и Протопопова, когда те не вернулись с гастролей.
Но она смотрела на маленькую Алёну, которой нужны были витамины и фрукты, а не пустые прилавки. На подрастающего Сашку, который всё чаще приходил с улицы мрачным.
И она решилась. Материнский инстинкт победил патриотический долг.
1990 год. Октябрь.
— Это не эмиграция, — уговаривала она себя, дрожащими руками собирая чемоданы. — Это контракт. Всего на два года. Я просто поработаю, заработаю денег и вернусь. Обязательно вернусь.
Аэропорт Шереметьево-2.
Серый, промозглый осенний день. Дождь бил в огромные окна терминала, словно пытаясь остановить их.
Таможенник в зеленой форме долго, подчеркнуто медленно вертел её паспорт.
— Роднина... — протянул он, не поднимая глаз. В голосе сквозило осуждение. — Уезжаете, значит? Бросаете страну?
— Я еду работать, — твердо сказала она, вздернув подбородок. — По контракту.
— Все вы так говорите, — буркнул он и с силой шлепнул печать на страницу.
Этот звук — бам! — прозвучал для неё как выстрел в спину.
Она шла по длинному коридору к самолету, крепко держа за тёплые ладошки детей. Сзади шел Леонид с чемоданами, уверенный и спокойный. У неё не было с собой миллионов. У неё не было уверенности в завтрашнем дне. В кармане лежало несколько сотен долларов и контракт с американским центром фигурного катания, которого она даже толком не видела.
Она везла с собой самое ценное, что нельзя было купить за валюту — свои медали. Она сунула их в ручную кладь, панически боясь, что украдут из багажа. Три тяжелые золотые олимпийские медали — всё, что осталось от прошлой, великой жизни.
Самолет, натужно ревя турбинами, оторвался от мокрой взлетной полосы.
Москва — серая, дождливая, родная и жестокая — осталась внизу, скрылась за облаками. Ирина прижалась лбом к холодному иллюминатору. Слезы снова покатились по щекам, оставляя горячие дорожки. Но это были другие слезы. Не слезы победы под звуки гимна. Это были слезы страха и прощания.
Она летела в Калифорнию. В полную неизвестность.
В тот момент, глядя на облака, она наивно думала, что самое страшное уже позади. Что Америка, страна грёз, встретит её с распростертыми объятиями.
Она не знала.
Не знала, что летит не в рай, а в золотую клетку. Что человек, который сейчас сидит в соседнем кресле, заботливо укрывает пледом её дочь и держит её за руку — её любимый муж Леонид — через пару лет превратит её жизнь в настоящий голливудский триллер.
Она и подумать не могла, что он предаст её страшнее, чем когда-то партнер Уланов. Что он попытается отобрать у неё самое дорогое — дочь — и упечь жену в тюрьму. Что великой Родниной, королеве льда, придется считать центы, печь торты на продажу по ночам и учить кататься неуклюжих, толстых детей, чтобы оплатить жадных адвокатов.
Но всё это будет завтра.
А сегодня самолет уносил её через океан. В новую жизнь, где лёд не заливают любовью и потом, а просто покупают за доллары.
***
Калифорния встретила их слепящим солнцем, пальмами и улыбками, от которых сводило скулы. Роскошный дом с бассейном, голубая вода, вечное лето. Казалось, вот он — рай на земле.
Деньги потекли рекой. Американцы смотрели на русскую легенду как на икону. Жизнь налаживалась. Ирина выдохнула.
Но однажды вечером, когда стол был накрыт к ужину, Леонид не пришел.
И на следующий день тоже.
А потом в тишине огромного дома раздался телефонный звонок.
— Ира, нам надо поговорить, — голос мужа в трубке был чужим, холодным и металлическим. — Я встретил другую женщину. Я подаю на развод.
Ирина замерла, чувствуя, как ледяной холод сковывает сердце. Но следующий удар был смертельным:
— И, кстати... Не вздумай сопротивляться. Алена останется со мной. По американским законам у тебя нет шансов. Ты здесь — никто. Просто эмигрантка с просроченной визой.
Трубка выпала из ослабевших рук и с грохотом ударилась об пол. Земля ушла из-под ног.
В чужой стране. Без языка. Без друзей. Против богатого, хитрого мужа, который заранее просчитал каждый ход и знал все законы этого штата.
Война только начиналась. И на этот раз ставкой была не золотая медаль, а жизнь её ребенка.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.