— Ты майонез взяла? — Витя даже не повернулся от телевизора. На экране Женя Лукашин в сотый раз летел в Ленинград, а в прихожей Нина в сотый раз проклинала этот день.
Пакеты врезались в пальцы так, что кожа побелела, стала похожа на куриную шкурку. Три пакета. В каждом — килограммов по пять. «Магнит» был битком, кассирша орала на грузчика, бабки дрались за последний горошек по акции. Нина выстояла. Нина добыла.
— Я спрашиваю, майонез взяла? — голос мужа стал требовательнее. С дивана донесся хруст — Витя дегустировал сухарики, которые предназначались для салата «Цезарь».
Нина разжала пальцы. Пакеты с глухим стуком рухнули на пол. В левом, где лежали банки, что-то звякнуло. Жалобно так. Дзынь. И потекло.
— Взяла, — сказала она. Голос был чужим. Скрипучим, как несмазанная петля. — И майонез. И горошек. И икру красную, которую ты просил. И балык. И спину свою я там оставила, Вить.
Он наконец соизволил повернуть голову. На лице — выражение легкой брезгливости, какое бывает у кота, которому предложили несвежую рыбу.
— Ну чего ты начинаешь? Праздник же. Нормально спросил.
— Нормально? — Нина стянула шапку, волосы, мокрые от снега и пота, прилипли ко лбу. — Я тебе звонила три раза. Три! Просила встретить у подъезда. Лифт не работает, Витя. Восьмой этаж.
— Да не слышал я, телефон на беззвучном, футбол был, — он отмахнулся и снова уставился в ящик. — Там, кстати, звонил Артемка. Они с Лерой к десяти подтянутся. Сказали, с собой ничего не везут, у них там завал на работе, не успели. Так что ты на них тоже рассчитывай по еде.
Нина посмотрела на растекающуюся лужу из пакета. Маринованные огурцы. Банка все-таки лопнула. Рассол медленно подбирался к новым замшевым сапогам.
— К десяти? — переспросила она. — А помочь матери порезать салаты они не хотят?
— Ой, ну что ты как эта... — Витя почесал живот под растянутой футболкой. — Молодые, пусть отдохнут. Тебе что, сложно? Ты же все равно дома сидишь, выходная.
Нина молча перешагнула через лужу рассола.
«Сложно».
Слово застряло в горле костью.
Она зашла в ванную, включила воду. Руки дрожали. В зеркале отразилась тетка. Не женщина пятидесяти двух лет, симпатичная, подтянутая (так говорили на работе), а именно тетка. С серым лицом, потухшими глазами и морщиной меж бровей, глубокой, как окоп.
Тридцать первое декабря. День, когда каждая уважающая себя российская женщина должна совершить подвиг: умереть на кухне, чтобы в двенадцать ночи воскреснуть с бокалом шампанского и натянутой улыбкой.
Нина вышла из ванной. Витя стоял в коридоре и тыкал носком тапка в лужу.
— Нин, ну ты свинарник-то убери. Вонь пошла уксусная. И это... там замок опять заедает. Я курить ходил, еле открыл. Ты бы поаккуратнее ключом вертела.
— Замок заедает с ноября, Витя. Я просила починить.
— Ну вот после праздников и гляну. Давай, шурши. Артемка звонил, просил мясо по-французски, как он любит.
Нина молча пошла за тряпкой.
К шести вечера кухня напоминала поле боя. Пар стоял такой, что окна запотели. На одной конфорке булькала картошка, на второй шкварчала зажарка, в духовке томилась утка. Нина шинковала лук со скоростью промышленного комбайна. Слезы текли градом, смывая остатки утреннего макияжа, но она даже не вытирала их.
Витя заходил дважды. Первый раз — спросить, где его парадно-выходная рубашка. Второй раз — украсть кусок колбасы с нарезки.
— М-м-м, сервелат хороший, — чавкнул он. — Слушай, Нин. Тут такое дело. Мама звонила.
Нина замерла с ножом в руке. Свекровь, Галина Петровна, была женщиной-памятником. Памятником самой себе.
— И?
— Ну, ей скучно одной. Я сказал, пусть приезжает. Она уже в такси.
Нож со стуком опустился на доску. Луковица развалилась пополам.
— Витя. У нас не хватит стульев. У нас не хватит места за столом. И я не готовила заливное, которое она требует каждый год.
— Ну придумаешь что-нибудь, ты же хозяйка! — он хлопнул ее по плечу. — Потеснимся. Это же мама.
— А меня ты спросил?
— А чего тебя спрашивать? Ты всегда не против.
Он вышел, насвистывая «В лесу родилась елочка».
Нина оперлась руками о столешницу. В груди пекло. Не от жара плиты. Там, внутри, разгорался какой-то другой огонь. Злой. Холодный.
Она вспомнила прошлый год. Витя напился в одиннадцать, уснул лицом в оливье. Она мыла посуду до трех ночи.
Позапрошлый год. Приехали его друзья с дачи, грязные, шумные, сожрали всё за полчаса, натоптали, разбили вазу. Витя сказал: «Ну, душевно посидели».
Пять лет назад. Десять.
Она всегда «не против». Она удобная. Как старый диван, на котором можно лежать, крошить чипсы, вытирать об него ноги, а если пружина вылезет — стукнуть кулаком, и вроде норм.
Телефон на столе звякнул. Сообщение от невестки, Леры:
*«Нина Андреевна, мы задерживаемся, будем к 11. Артем просит, чтобы мясо не пересушили, как в прошлый раз. И да, у нас сюрприз!!! Но это потом. Целуем!»*
«Мясо не пересушили».
Нина посмотрела на свои руки. Порез на указательном пальце кровил. Ноготь на мизинце сломался, когда она драила противень. Маникюр, который она сделала вчера за три тысячи, был уничтожен.
— Пересушили, значит, — прошептала она.
Она выключила духовку. Резко. Щелчок показался выстрелом.
Выключила газ под картошкой.
Сняла фартук.
— Вить! — крикнула она в коридор.
— Чего? — отозвался он из комнаты. Сейчас там шел «Шурик».
— Хлеба нет. И салфеток.
— Ну так сходи. «Пятерочка» до девяти работает.
— Я не успеваю. У меня утка. Сходи ты.
Пауза. Тяжелый вздох, полный вселенской скорби. Шуршание тапок. Витя появился в дверях кухни, почесывая бок.
— Нин, ну ты даешь. На улице дубак. Я только пригрелся.
— Витя. Хлеба. Нет. Мама твоя с чем икру есть будет? С пальцем?
Аргумент про маму сработал. Витя поморщился, но поплелся в коридор.
— Ладно. Но это в последний раз. Сама виновата, список составлять надо нормально. Растяпа.
Он долго возился в прихожей. Кряхтел, натягивая ботинки. Матерился, ища ключи.
— Замок опять этот... Смазать надо, говорил же! — бурчал он, дергая ручку. — Все, ушел. Буду через полчаса, заодно покурю.
Дверь хлопнула. Лязгнул замок. Скрежет был такой, будто металл жевали зубами.
Нина стояла посреди кухни. Тишина навалилась ватным одеялом. Только тиканье часов. Тик-так. 19:15.
Она подошла к окну. Восьмой этаж. Внизу, у подъезда, фигура мужа в пуховике медленно поплыла в сторону магазина. Он не спешил. Он вообще никогда к ней не спешил.
Нина вернулась в коридор. Посмотрела на дверь. Обивка из дермантина была порвана в углу — когда заносили ёлку два года назад, Витя зацепил. Обещал заклеить. Так и висит лохмотьями.
Взгляд упал на тумбочку. Там, под ворохом счетов за коммуналку (которые оплачивала она), лежала визитка. Ярко-желтая, броская. «ВСКРЫТИЕ И ЗАМЕНА ЗАМКОВ. КРУГЛОСУТОЧНО. ПРИЕЗД ЗА 15 МИНУТ». Эту визитку ей сунул в руку какой-то парень у метро неделю назад. Она сунула в карман и забыла. А вчера выгребала мусор и выложила.
Рука сама потянулась к картонке.
«Да ну, бред», — подумала Нина. — «Тридцать первое число. Никто не поедет».
Пальцы набрали номер сами.
— Алло? — голос в трубке был бодрым, фоном играла музыка.
— Здравствуйте. Мне нужно... — голос дрогнул. — Мне нужно срочно поменять личинку замка. Сейчас.
— Дамочка, вы на календарь смотрели? — хохотнул мужик. — Двойной тариф. Нет, тройной. Пять тысяч за выезд, плюс работа, плюс сама личинка.
Пять тысяч. Это новые сапоги, если на распродаже. Это полторы недели еды.
— Я плачу тройной. Но нужно прямо сейчас. Вы через сколько будете?
— Адрес?
— Ленина 45, квартира 82.
— О, я в соседнем дворе заказ закончил. Буду через семь минут. Готовьте бабки, у меня терминала нет, только перевод или нал.
Нина нажала «отбой». Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Что она делает? Что она творит? Сейчас вернется Витя. Сейчас приедет свекровь. Придут дети. Скандал будет такой, что стекла вылетят.
Она метнулась в спальню. Вытащила из шкатулки заначку — те самые пять тысяч, отложенные «на зубы».
Звонок в домофон раздался ровно через шесть минут.
Нина схватила трубку.
— Кто?
— Мастер. Замки заказывали?
Она открыла.
В квартиру вошел коренастый мужик с чемоданчиком. От него пахло морозом и табаком.
— Ну, показывайте пациента.
Он подошел к двери, крутанул ручку.
— У-у-у, матушка. Китайская дрянь девяностых годов. Как вы с этим жили-то? Тут отверткой ткни — она и откроется.
— Поменяйте. На хорошую. Чтобы... — Нина сглотнула. — Чтобы старые ключи не подошли. Точно не подошли.
Мастер глянул на нее. Внимательно так, из-под кустистых бровей. Окинул взглядом заплаканное лицо, кухонный фартук, гору грязной обуви мужа в углу.
Хмыкнул.
— Понял. Сделаем «Цербер». Ни один бывший не вскроет, только МЧС. У вас десять минут есть?
— Муж ушел в магазин. Минут пятнадцать у меня есть.
— Успеем.
Визг шуруповерта показался Нине самой прекрасной музыкой на свете. Старая личинка вывалилась на пол с глухим стуком. Мастер работал споро, движения были точными, хищными.
— Вот, держите. Пять ключей. Комплект запечатан.
Он протянул ей связку. Ключи были тяжелыми, холодными, блестящими.
— Сколько с меня?
— Семь тысяч. Личинка дорогая, надежная.
Нина отдала пять бумажкой и перевела еще две с карты. Руки не дрожали. Странно, но дрожь прошла. Появилась какая-то звенящая легкость. Как перед прыжком с парашютом.
— Спасибо. С наступающим, — мастер подмигнул и вышел.
Нина закрыла дверь.
Щелк. Щелк. Два оборота. Мягко, как по маслу. Никакого скрежета.
Она прижалась лбом к холодному металлу.
19:45.
Лифт загудел.
Нина замерла. Шаги. Тяжелые, шаркающие. Витя. И еще чьи-то — цоканье каблуков.
Свекровь. Встретились у подъезда. Идеально.
Голоса за дверью приблизились.
— ...ну я ему и говорю, Витенька, ты посмотри на себя, распустился! А Нинка твоя совсем мышей не ловит, рубашку не погладила, что за хозяйка...
— Да ладно тебе, мам. Она старается. Просто бестолковая стала к климаксу, все забывает. Вон, хлеб забыла.
— Бестолковая! Я тебе говорила двадцать лет назад — не бери ее, она из простых, породы нет. Вот Людочка у соседей...
Звук ключа, вставляемого в скважину.
Тык.
Не лезет.
— Что за чёрт? — голос Вити. — Опять заел, зараза. Нин! Нин, открой!
Нина стояла в коридоре, не дыша. В метре от них.
— Нинка! Ты там оглохла? Открывай, мать приехала!
Удар кулаком в дверь. Дверь даже не дрогнула. «Цербер», однако.
— Может, она в ванной? — скрипучий голос Галины Петровны.
— Да на кухне она, свет же горит! Нин! Телефон... Где мой телефон?
Звонок мобильного раздался из кармана Витиной куртки, которая висела тут же, в прихожей. На вешалке.
— Твою мать! Я телефон дома оставил.
Пауза.
— Витя, ломай дверь! Ей плохо стало! — в голосе свекрови появились истеричные нотки. — Инсульт! У нее же давление!
Витя начал барабанить ногами.
— Нина! Если это шутка, я тебя убью! Открой сейчас же!
Нина медленно отошла от двери. Шаг. Еще шаг.
Она вернулась на кухню. Там все еще пахло недорезанным луком и остывающей уткой.
Она взяла со стола Витин телефон. Он разрывался от звонка Артема.
Отклонила вызов.
На экране высветилось уведомление из Ватсапа. Сообщение пришло десять минут назад, пока Витя ходил за хлебом. От контакта «Андрюха Работа».
Странно. Витя не работает с Андреями.
Нина знала пароль. 1234. Витя не был гением кибербезопасности.
Она открыла чат.
*«Андрюха Работа» (19:35): Братан, ну ты как, сказал ей?*
*«Вы» (19:36): Не. Ссу пока. После праздников. Пусть оливье нарежет, стол накроет, маман ублажит. А второго числа скажу, чтобы выматывалась. Квартира-то на маму оформлена, дарственная была до свадьбы, ты же знаешь. Юрист сказал, вышвырнем как миленькую. Нинка дура, она думает, это общая собственность. А я документы подменил год назад.*
*«Андрюха Работа» (19:37): Жестко ты. А куда она пойдет?*
*«Вы» (19:38): Да мне похер. К сестре в Сызрань поедет. Зато Лерка с Темой сюда заедут, а то они ипотеку не тянут. Все, давай, я за хлебом, а то эта клуша щас выть начнет».*
Нина перечитала сообщение дважды.
«Клуша».
«Вышвырнем».
«Квартира на маму».
Она медленно положила телефон на стол. В ушах стоял звон. Тонкий, пронзительный.
За входной дверью бушевал ураган. Витя орал матом. Свекровь визжала, призывая полицию.
Нина посмотрела на накрытый стол. Хрусталь, который она мыла вчера с содой. Салфетки с елочками. Салатница с недоделанным оливье.
Она взяла миску с салатом. Большую, эмалированную. Подошла к мусорному ведру.
Перевернула.
Шмяк. Гора майонезной смеси, картошки и колбасы рухнула в пакет с очистками.
Туда же полетела утка. Прямо с противня. Горячий жир брызнул на пол, но ей было плевать.
В дверь начали долбить чем-то тяжелым. Кажется, соседи вышли.
— Нина Андреевна! — это голос соседки сверху. — Что у вас происходит? Вы живы?
— Ломайте! — орал Витя. — У нее крыша поехала!
Нина подошла к окну. Открыла форточку. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая мокрые щеки.
Она взяла Витин телефон. Размахнулась.
Гаджет описал красивую дугу и исчез в темноте зимнего двора. В сугробе. Где-то там, где уже валялись ошметки её прошлой жизни.
Теперь надо собрать вещи. Документы. Паспорт. Деньги.
У нее есть полчаса, пока они вызовут МЧС. «Цербер» просто так не сдастся, мужик обещал.
Она рванула в спальню. Вытащила из-под кровати старый чемодан.
Кидала вещи не глядя. Свитера, белье, шкатулку с золотом (маминым, не Витиным).
Вдруг в кармане джинсов, которые она бросила на кровать, завибрировал её собственный телефон.
Нина замерла. Кто? Артем? Лера?
Она достала трубку. Номер был незнакомый. Городской.
— Алло?
— Нина Андреевна Смирнова? — голос мужской, официальный. Жесткий.
— Да.
— Старший лейтенант Волков. Ваш сын, Артем Викторович Смирнов, и его супруга Валерия... Они сейчас находятся в 4-й городской больнице.
— Что? — Нина опустилась на край кровати, сжимая в руке шерстяной носок мужа. — Авария?
— Нет. Не авария. Их доставили с ножевыми ранениями. Бытовая ссора. Соседи вызвали наряд. Ваш сын в реанимации, состояние критическое. Невестка дает показания. Она утверждает, что конфликт начался из-за денег, которые они... хм... украли у вас. Крупная сумма. Вы можете сейчас подъехать?
Нина посмотрела на дверь, в которую уже били, кажется, кувалдой.
Посмотрела на чемодан.
На разбитую жизнь.
— Я... — она запнулась.
За дверью раздался звук болгарки. МЧС приехали. Быстро.
— Нина Андреевна? Вы слышите? — голос лейтенанта стал настойчивым. — Нам нужно ваше заявление. Речь идет о подделке вашей подписи на генеральной доверенности. Невестка говорит, Артем продал вашу дачу неделю назад. Без вашего ведома.
Визг пилы по металлу разрезал воздух. Дверь завибрировала. Искры, наверное, летели во все стороны, но Нина видела только темноту перед глазами.
Дача. Папина дача. Дом, который отец строил своими руками десять лет. Сад, где росли её любимые яблони. Единственное место, где она была счастлива.
Продал.
Дверь содрогнулась и с грохотом подалась внутрь. В проеме в облаке пыли и дыма стоял Витя, красный, потный, с перекошенным от ярости лицом. За ним маячила перепуганная свекровь и дюжие спасатели в касках.
— Ну все, сука, — прохрипел Витя, шагая через порог. — Ты доигралась.
Нина медленно поднялась. В правой руке она сжимала телефон, в левой — тяжелую хрустальную вазу, которую подарили на свадьбу тридцать лет назад.
Она смотрела не на мужа. Она смотрела сквозь него.
— Нет, Витя, — сказала она очень тихо, но в наступившей тишине её услышали все. — Это вы доигрались. Все вы.
И сделала шаг навстречу...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.