В глуши нижегородской губернии, там, где лес смыкался стеной, а волки и другие звери чувствами себя хозяевам, стояла усадьба графа Поддыхина. Скука здесь была не просто чувством, а плотным, удушающим туманом, пропитавшим стены, парк и душу самого графа. Единственным светом в его жизни была дочь Аграфена, но и она чахла, как цветок без солнца. А единственным лекарством от скуки — помимо балов, был таинственный Лабиринт.
Это была не забава, а кульминация особого ритуала для избранных гостей, тех, кто пресытился обычными пороками. Сначала бал, где улыбки были остры, как бритвы. Потом охота, где травили зверье. А затем наступала — Игра. Карты, кости, споры. Проигравшего, облаченного в одну длинную белую рубаху, как в саван, проводили к черной двери в глухой стене парка. Никто из гостей толком не знал, что там. Ходили шепоты: испытание, посвящение, игра в жмурки с чертями. Уйти можно было в любой момент через ту же дверь, если найдешь ее. Да и выйти до срока считалось позором. А те, кто задерживался дольше семи дней… о них говорили шепотом и показывали пальцами на особое клеймо — слово «ИСПОРЧЕН», выжженное у них на плече. Их лица были пусты, а в глазах была какая-то чёрная пропасть.
Иван Борзый, был дальний родственник графа, промотавший состояние, прибыл в усадьбу в надежде на ссуду. Он был молод, ловок, но абсолютно не готов к тому, во что ввязался. Проиграл в шахматы самому графу — глупо, по рассеянности и после пары бутылок шампанского. Граф же улыбнулся тонкими, сухими губами.
«Ничего, Иван, это всего лишь игра. Испытание для мужской доблести. Выдержишь — будешь свой среди нас».
Ему дали чистую рубаху, похожий на саван и втолкнули в черный проем. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Тишина и запах — сырой земли, гниющих листьев и чего-то сладковато-звериного.
Первая ночь была тихой. Иван бродил по бесконечным коридорам из плотного, темного ельника. Вокруг стены, небо — лишь узкая полоска грязного свинца. Он звал, стучал по стенам, а в ответ отдавало лишь эхо и шелест. Он решил, что это просто бред, жуткая шутка. Заснул, сжавшись в клубок у сте
Его разбудило дыхание. Теплое, тяжелое, пахнущее луком и кислым молоком. Он открыл глаза. Над ним склонилось лицо. Женское. Широкое, румяное, с пухлыми губами и глазами, в которых горел тусклый, немигающий огонь. За ней стояли еще три. Все голые. Тела мощные, белесые в утреннем полумраке, с грязными пятнами на коленях и локтях. Они не улыбались. Они смотрели на него, как мясник на тушу.
«Гостья пришел, — просипела первая. — будет Наш».
Иван вскочил с криком. Девки не бросились сразу. Они рассредоточились, отрезая пути. Их движения были не грубыми, а… опытными. Они знали лабиринт. Они жили здесь. Погоня была короткой. Он влетел в тупик, обернулся. Они шли на него медленно, переговариваясь хриплым шепотом.
«Мой первый, я прошлый раз не была…»
«Нет, моя очередь, ты того купца до того довела…»
«Держи крепче. Граф говорит, чтоб жив был, но… чтоб помнил».
Они навалились. Руки, сильные, как канаты, схватили его. Грубая ткань рубахи зашуршала, затрещала по швам. Он бился, кричал, но их было четверо. Их прикосновения были не лаской, а проверкой на прочность. Щипки, укусы, царапанье тупыми ногтями. Их тяжелое дыхание смешивалось с его воплями. Это не было сладострастием. Это был голод. Древний, слепой, всепоглощающий. Они хотели не его, а того, что он мог дать — острых ощущений, власти, доказательства своей ужасной силы. Элементы того, о чем он слышал лишь в казарменных похабных байках, обернулись здесь жуткой, извращенной реальностью.
Ему чудом удалось вырваться, оставив в их руках клочья рубахи и капли крови на их пальцах. Он бежал, не разбирая дороги, пока не рухнул в какую-то яму, прикрытую хворостом. Он застыл как статуя, от ужаса и унижения.
Утром, когда серый свет едва проник в лабиринт, он нашел у корней старой ели, под небольшим камнем, клочок тонкой, душистой бумаги. На нем изящным почерком было нацарапано: «Вода привлекает. Держись сухого мха на северной стороне стволов». И маленькая, вышитая шелком буква «А».
Аграфена. Дочь графа. Она видела его отчаяние с галереи.
Это стало его спасением и его проклятием. Каждое утро — новая подсказка. «Не ешь красные ягоды у восточной стены». «Ловушка в виде калитки у большого пня — ложь». «Они спят два часа после полудня у центрального камня»
Подсказки давали ему шанс. Но не спасали. Нимфы-крестьянки, которых звали Красава, Глаша, Малаша и самая страшная — Устинья «Живучая», были неутомимы. Они знали лабиринт наизусть. Их чутье было животным. Они находили его по оброненной нитке, по сломанной травинке, по запаху страха, который теперь от него исходил постоянно.
Дни и ночи смешались в кошмарный цикл. Короткие перебежки, отчаянные прятки, минуты сна в грязи и сырости. Потом — хриплый смех из-за поворота, топот босых ног, и снова погоня. Они ловили его все чаще. Каждая «встреча» отнимала часть души, часть сил. Они не просто использовали его тело — они его ломали, унижали, играли с ним, как кошки с мышью, зная, что завтра игра начнется снова. Их неутолимая, извращенная жажда превратила лабиринт в адскую машину для производства стыда и боли. В его ушах постоянно стоял их хриплый шепот: «Наш. Мой. Будешь нашим. Кричи барин, , как тебе нравится».
На седьмой день, исхудавший, покрытый синяками и ссадинами, с горящими лихорадочным блеском глазами, Борзый нашел последнюю записку: «Сегодня. Закат. Дверь откроется. Будь у камня с лицом. Я отвлеку отца. Беги. Не оглядывайся».
Весь день он, как призрак, скользил по лабиринту, уворачиваясь от крестьянок. Они были возбуждены, чувствуя финал. Чувствуя, что добыча уйдет.
Закат окрасил узкую полоску неба кровавым багранцем. У камня, в котором угадывалось некое подобие человеческого лица, было тихо. Внезапно он услышал нарастающий шум — крики, смех, топот ног по галереям. Граф отвлек гостей на финальное пиршество, чтобы наблюдать за «эпопеей ловли».
И тут из-за поворота вышла Устинья. Одна. Ее глаза светились в сумерках, как у волчицы. «Не уйдешь, барашек. Сегодня ты мой, мой, навсегда».
Она бросилась на него. В последний раз. В нем не осталось сил бежать. Осталась только ярость, отчаяние и память о всех ужасах этих дней. Он не стал уворачиваться. Он нагнулся, схватил лежавший на земле тяжелый, острый камень и, с рычанием дикого зверя, встретил ее атаку. Раздался глухой удар, , короткий вопль, больше похожий на удивление. Оглушенная Устинья осела на землю. Иван, не глядя на то, что сдделал, побежал на звук голосов. И увидел ее. Аграфена, стояла у небольшой, почти незаметной в узоре изгороди калитки, держа ее открытой. Ее лицо было бледным, полным ужаса и решимости. В руке она сжимала сверток из грубого холста.
«Беги! Возьми!» — только и успела она шепнуть, сунув ему сверток в руки. — «В лесу, у старой мельницы, жди полуночи!»
Калитка захлопнулась. Он оказался не в лесу, а в заброшенном фруктовом саду усадьбы, за лабиринтом. Со стороны лабиринта донесся истошный, яростный вопль — это остальные нимфы обнаружили Устинью.
Иван не стал бежать сразу. Прижавшись к стволу гнилой яблони, он развернул сверток. Там были штаны, простая рубаха, краюха хлеба и молоко. И записка: «граф клеймит не просто так. Те, кто выжил… они меняются. Они становятся его рабами, ищипасение у старой мельницы».
Он быстро переоделся, засунув старую рубаху под камень. И быстро перекусил, хлеб казался самой вкусной пищей в его жизни. Придя в себя, Иван понял главное: он не просто выжил. Он узнал тайну. Тайну графской скуки, которая рождала такой изощренный ужас. Тайну, чья нечеловеческая одержимость была не природной, а выпестованной, как редкий, ядовитый цветок. Он видел в их глазах крестьянок не только животный голод, но и тупое повиновение чужой воле.
Бежать в лес. Нет. Звери были проще и честнее. Его путь лежал к старой мельнице.
Прячась в тени, Иван последний раз оглянулся на верхушки елей лабиринта, черневшие на фоне багрового заката. Оттуда доносились теперь не только вопли, но и торжествующе-злой смех графа, обращенный к гостям: «Вот что значит настоящая игра! Добыча ушла, но охота-то только начинается! Завтра господа, уже завтра!!!...
Граф ошибался. Охота и правда только начиналась.