– Всё, помирать еду!
Старику было лет под девяносто, но в нём ещё чувствовалась живая жилка. Наступил вечер, полупустой плацкартный вагон раскачивало, и пожилому пассажиру захотелось заполнить этот вакуум разговором. Он вцепился острыми глазками в сидящего напротив молодого человека. Смуглый атлетичный юноша обладал той примечательной внешностью и манерами, какие встречаются у случайных попутчиков: по всем признакам легко определялось, что он издалека, исколесил немало дорог и, несмотря на ранние годы, повидал всякое.
– Одиночество заело, – продолжал старик. – В городе никого не осталось. Жена померла, дети бросили, не общаются. Вот, всё оставил и еду на малую родину в деревню могилку искать. Кончена жизнь.
– Хорошо, что всё это временно, – неожиданно цинично отрезал юноша и отвернулся к окну.
Старик запнулся и решил, что собеседник, не желая его обидеть, выразился неуклюже, поэтому слезливо заговорил вновь:
– Была собака, и та сдохла. Тяжело жить одинокому человеку. Не с кем ни словом обмолвиться, ни одним воздухом подышать. Впрочем, сам виноват. От меня ведь никто ничего хорошего не видел. Кому теперь я сдался такой? Жену презирал, детей бил, а позже обзывал паразитами. Даже на работе меня обходили, потому что знали – Клим Степанович Клюев злой, жестокий человек. Но всё же человек, а? Придёшь домой из магазина и стоишь один в коридоре, даже свет не включаешь. И думаешь: зачем это всё? Зачем существую, землю топчу? Только чтоб есть? И смертельная тоска сердце стиснет! Сумки из рук выпустишь, качаешься и плачешь о судьбе своей несчастной. Быстрей бы в могилу…
– Послушайте, – тяжело вздохнув, вдруг обратился юноша, – не хочу показаться грубым, но все эти ваши причитания – нелепы и жалки. Вы ничего не знаете об одиночестве.
Неожиданная реплика до того возмутила Клюева, что у него перехватило дух. При этом он подумал, что речь у молодого паренька неестественная, чересчур книжная.
– Но-но-но, – заученно сварливо погрозил бескровным пальцем Клюев. – Что ты можешь понимать, щенок, в одиночестве? Сейчас, небось, с дружками пьёшь да по бабам шляешься, а поживи с моё… Мотал бы на ус, что старшие говорят!
– Старшие? – усмехнулся юноша и взглянул на старика так, что тот похолодел.
Клюев заметил в глазах попутчика необыкновенную глубину и мрачную усталость. Ему сделалось страшно.
– Вы в коридоре слёзы льёте, – молодой человек откинулся на спинку сидения, – так в коридоре у вас хотя бы дверь есть. А представьте, что дверь есть, и другие раз за разом, год за годом за ней исчезают, а вам известно, что вы единственный, кто через эту дверь никогда не выйдет.
– Ты осуждённый что ли? – подозрительно спросил Клюев.
Собеседник изумился догадке и, подумав, нехотя подтвердил:
– Пожалуй, что так.
Старик с возросшим любопытством оглядел попутчика и увидел на нём предмет, который ему явно не шел. От неожиданного открытия Клюев даже поджал губы и поинтересовался:
– За что? Воровство? – он кивнул на старинный массивный золотой перстень с рубином на пальце у собеседника.
Юноша проследил за взглядом старика и скривил пренебрежительную гримасу.
– Я провёл интеллектуальный эксперимент, который, к сожалению, увенчался успехом.
– Да, общество никогда не принимало людей из другого теста, – согласился старик, намекая в том числе и на себя. – Вот мы – два грешных одиночества и сошлись. Только у тебя вся жизнь впереди, можешь ещё всё исправить…
Лицо молодого человека огрубело.
– А меня впереди ждёт только могилка, – жалобно закончил Клюев.
– Молитесь, чтобы ваша могила поскорее обрела хозяина, – с завистью посоветовал юноша, точно речь шла о мягкой кровати после трудного дня. – Для таких, как мы, одиноких и гнилых изнутри, смерть – последний шанс войти в общность с кем бы то ни было.
– Зачем ты так?! – испуганно взвизгнул старик. – Откуда тебе знать, что я так же плох, как и ты? Ты не мудрец и не философ – ты просто осуждённый преступник, и всё!
– Я знаю, – спокойно ответил юноша, – потому что был осуждён полторы тысячи лет назад.
Поезд остановился. Юноша поднялся и вышел из вагона на станции, счёт которым он уже потерял.