В мемуарах о Серебряном веке, которых издано уже немало, имя Паллады Богдановой-Бельской мелькает постоянно, ибо не было в Петербурге человека, хоть как-то причастного к богеме, который бы её не знал.
Анна Ахматова, скупая на похвалы современницам, вспоминала о ней коротко и хлёстко:
Вот об этой женщине, которую одни называли «священной блудницей», а другие петербургской Саломеей, я и поведу свой рассказ.
Начать придётся с её деда, ибо без него не понять странного имени нашей героини.
Иван Старынкевич, человек основательный и помешанный на античности, всем своим одиннадцати детям дал греческие и римские имена: Сократ, Клеопатра, Полексена, Ариадна, Муза... Отца Паллады звали Олимп. Он стал военным инженером и дослужился до генерала.
Ну а когда первого января 1885 года в Варшаве у него родилась дочь, он, не мудрствуя, нарёк её Палладой. Паллада Олимповна - звучит, и согласитесь, друзья мои, с таким именем трудно прожить заурядную жизнь .
Дядя нашей героини, Сократ Иванович Старынкевич, четверть века прослужил городским головой Варшавы и остался единственным русским чиновником, которого поляки не возненавидели, а его бронзовый бюст, установленный при городском водопроводе, благополучно пережил все подъёмы национального духа.
А вот племянница его, Паллада, и вовсе перевернула всё с ног на голову.
В семнадцать лет она сбежала из дома то ли с женихом, то ли с его приятелем. Тут документы молчат, а мемуаристы противоречат друг другу. Доподлинно известно, что в 1904 году, когда эсер Егор Сазонов швырнул бомбу в карету министра внутренних дел Плеве, юная Паллада была его любовницей.
Сазонова приговорили к вечной каторге, а она через два года вышла замуж за некоего Богданова и родила близнецов Ореста и Эраста. По её собственным словам, дети были от Сазонова, ибо брак её оставался платоническим.
Так это или нет, судить не берусь, но времена были такие, что барышни из хороших семей запросто влюблялись в революционеров.
Близнецов забрали на воспитание дедушка с бабушкой, а сама Паллада, окончив театральную студию, сменила фамилию на Бельскую.
Это было лишь началом её «коллекции» имен, так как в разные годы она представлялась как Дерюжинская, Пэдди-Кобецкая, Гросс и даже графиня Берг. Если бы у нее был личный печатник визиток, он бы, несомненно, сколотил на ней состояние.
Классической красавицей её не считали.
Художник Милашевский очень точно подметил: «Она не была красива, но была неповторима, а это больше!».
Появление Паллады на Невском проспекте всегда вызывало фурор. Она плыла в облаке тяжелых духов «Астрис», одетая в невероятные наряды ядовито-зеленых или малиновых оттенков, звеня браслетами на щиколотках. Она казалась пришелицей то ли с венецианского маскарада, то ли с другой планеты.
Строгий отец-генерал, переживая за нравственность дочери, присылал ей письма с наставлениями, запрещая оставаться в комнате наедине с мужчинами.
Паллада со смехом зачитывала эти послания подругам:
— Бедный папа... Он и не догадывается, что пока я читаю эти строки, мои кавалеры прячутся за портьерой, проведя здесь всю ночь!
В 1908 году у неё появилось множество поклонников одновременно. Узнав друг о друге, все разбежались в страхе. Но слава Паллады началась не с этого.
Напротив дома Старынкевичей жил молодой Головачёв, сын генерала. Он был влюблён в Палладу безответно и месяц грозил свести счеты с жизнью.
Она отправила к нему подругу уговорить, успокоить. Подруга колебалась. Пока она собиралась, трагедия свершилась.
Спустя два года ситуация повторилась, но уже с внуком великого драматурга Островского. Юноша, безумно влюбленный и отвергнутый, решил, что жизнь без неё не имеет смысла.
Первая попытка не удалась. Вторая произошла прямо на глазах у Паллады, в доме её родителей. Холодное равнодушие возлюбленной стало для него последней каплей. Не выдержав ледяного приема, молодой человек совершил непоправимое прямо у её ног.
Казалось бы, общество должно было отвернуться от неё, но петербургские дамы лишь завистливо вздыхали, ведь такой успех, такие жертвы ради любви!
К 1912 году центром притяжения богемы стало кабаре «Бродячая собака», и Паллада немедленно превратилась в его талисман.
Здесь собирался весь цвет Серебряного века: Ахматова, Гумилев, Мандельштам, Северянин.
Поэт Михаил Кузмин, восхищенный её образом, называл Палладу «священной куртизанкой» и посвятил ей строки в знаменитом гимне кабаре:
«Не забыта и Паллада
В титулованном кругу,
Словно древняя дриада,
Что резвится на лугу,
Ей любовь одна отрада,
И где надо и не надо
Не ответит, не ответит „не могу“!»
В 1915 году, будучи замужем за скульптором Дерюжинским, она вновь потеряла голову, влюбившись в девятнадцатилетнего соседа, поэта Леонида Каннегисера.
Ей было тридцать. А он, юнкер Михайловского артиллерийского училища, красавец из богатой семьи, друг Есенина, входил в подпольную антибольшевистскую группу.
Паллада бросила мужа и обрушила всю свою страсть на мальчика, годившегося ей в сыновья.
Впрочем, роман их продолжался недолго.
30 августа 1918 года, в начале одиннадцатого утра, Каннегисер сел на велосипед и поехал к Дворцовой площади. В вестибюле Комиссариата внутренних дел он дождался председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого и совершил покушение. В октябре Каннегисера расстреляли.
Паллада бежала в Крым.
Там она нашла своего последнего бывшего мужа Глеба Дерюжинского, который предложил ей уехать с ним в Новороссийск. Она отказалась. Дерюжинский нанялся матросом на грузовое судно «Владимир» и уплыл из России навсегда.
В Америке он стал знаменитым скульптором, создавал портреты Теодора Рузвельта, Рахманинова, Прокофьева, Рабиндраната Тагора. Его работы хранятся в музее Метрополитен.
А Паллада осталась.
Как видите, друзья мои, те, кто любил её, уходили по-разному: одни в небытие, другие в эмиграцию и славу.
Сама же она - дворянка, дочь генерала, любовница эсера и знакомая убийцы Урицкого - благополучно пережила все чистки и репрессии.
В то время как ленинградцы ютились по коммуналкам, Паллада Олимповна жила в четырёхкомнатной квартире на Васильевском острове. Она пережила блокаду. Она стала пенсионеркой союзного значения.
Анна Ахматова вспоминала курьезные случаи, когда Паллада, погружаясь в воспоминания, простодушно уточняла: «Послушай, ты не помнишь, с кем я жила в тот год?».
Романов было столько, что хронология в её собственной памяти безнадежно путалась.
Уже в эмиграции Георгий Иванов с грустью напишет о тех временах:
«Январский день. На берегу Невы
Несётся ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина, увы,
Ахматова, Паллада, Саломея?
Те, кто блистал в тринадцатом году —
Лишь призраки на петербургском льду».
Земной путь «петербургской Саломеи» завершился в 1968 году, в эпоху застоя.
По иронии судьбы, женщина, чья молодость прошла среди богемы и революций, доживала свой век на проспекте Ветеранов.
Она пережила всех: и своих поэтов, и мужей, и страшную блокаду.
На прощание скажу, что передо мною лежит её единственный сборник стихов «Амулеты», изданный в 1915 году. Критики его разгромили. Поэтом она не была. Но она была Палладой.
А это, как справедливо заметил один художник, больше.