— Ты горошек купил? Я тебя русским языком спрашиваю: где банка? — Таня стояла посреди кухни, сжимая в руке половник так, будто собиралась идти с ним в штыковую атаку. На плите угрожающе шипела вода для овощей, а с улицы, через приоткрытую форточку, несло сыростью и выхлопными газами. Погода тридцать первого декабря решила пошутить: вместо пушистого снега за окном чавкала серая жижа, а небо напоминало застиранную половую тряпку.
Игорь, муж, топтался в прихожей. С его ботинок на свежевымытый кафель уже натекла грязная лужа. Он виновато шмыгнул носом, стягивая шапку. В этом его жесте — суетливом, каком-то побитом — Татьяну что-то царапнуло. Не раздражение, нет. Страх. Словно он не горошек забыл, а потерял по дороге что-то жизненно важное.
— Тань, ну там очередь... В «Пятерочке» смертоубийство, бабки с тележками, как танки под Прохоровкой. Я майонез взял. Два ведра.
— Каких два ведра, Игорек? — голос её дрогнул, переходя на опасный шепот. — Я тебе список писала. Крупными буквами: «ГО-РО-ШЕК». Майонез у нас есть. У нас горошка нет для Оливье! Ты чем мне салат заправлять прикажешь? Своими оправданиями?
Игорь молчал. Он вообще в последние недели стал странный. Какой-то дерганный, как оголенный провод. Телефон из рук не выпускал, даже в туалет с ним ходил. Таня списывала на конец года: отчеты, закрытие квартала, нервотрепка. Сама такая же — с этими контрольными у пятых классов, с родительскими чатами, где мамаши грызутся из-за подарков учителям. Все на нервах.
— Я сейчас схожу, — буркнул он, не разуваясь. — В ларек сбегаю.
— Стой! — гаркнула Татьяна, видя, что он тянется к дверной ручке. — Сними ботинки! Я только полы намыла. И куртку сними, упаришься бегать.
— Да я быстро...
— Сними, сказала! — Она подошла и рывком дернула молнию на его пуховике.
Игорь отшатнулся, словно она его током ударила. Прижал локоть к боку, где внутренний карман. Глаза забегали.
— Ты чего, Тань? Чего кидаешься?
— Я кидаюсь? Это ты шарахаешься, как ошпаренный. Давай куртку, повешу, просохнет хоть. С тебя вода льет.
Он медленно, с неохотой стянул пуховик, но, прежде чем отдать жене, суетливо проверил карманы. Вытащил телефон, ключи, какую-то смятую бумажку — чек, наверное, — и быстро сунул всё это в карман брюк.
— Иди уже, горе луковое, — вздохнула Татьяна, забирая мокрую куртку. — И без горошка не возвращайся.
Дверь хлопнула. Татьяна осталась одна в квартире, наполненной запахами вареной свеклы, хвои и надвигающейся катастрофы.
Часы показывали полдень. Времени было в обрез. Вечером должны прийти Скворцовы — друзья юности, а потом, к курантам, обещала заскочить дочь с зятем. Всё должно быть идеально. Как у людей. Стол, скатерть с кружевом, холодец (слава богу, застыл!), селедка под шубой. Татьяна всегда гордилась своим умением создавать праздник из ничего, из воздуха и усталости.
Она вернулась на кухню, включила телевизор для фона. Там крутили «Иронию судьбы» — в сотый, тысячный раз Женя Лукашин летел в Ленинград.
«Надо же, — подумала Татьяна, шинкуя лук, от которого тут же защипало глаза. — Всю жизнь смотрим на этого пьяницу и умиляемся. А попадись такой в жизни — убила бы».
Лук падал на доску белыми полукольцами. Слезы потекли сами собой. Не от лука. Накатило вдруг. Тяжесть какая-то, безнадега. Ей пятьдесят четыре. Мужу пятьдесят шесть. Вроде живут нормально: квартира есть, машина (хоть и старенькая «Тойота», но бегает), дача в тридцати километрах. Дочь вырастили, выучили. Живи да радуйся. А радости нет. Есть только бесконечная гонка: успеть, купить, приготовить, убрать, постирать, погладить.
Игорь этот... Последние полгода сам не свой. Деньги в дом приносит меньше, говорит — премии срезали, кризис. Татьяна не пилила. Сама подрабатывала репетиторством, тянула. Но его отстраненность пугала. Раньше они вечерами чай пили, обсуждали всё. А теперь он сядет в угол дивана, уткнется в экран смартфона и сидит, как истукан. Спросишь что — вздрагивает.
— Может, баба? — вслух сказала Татьяна пустой кухне.
Сковородка зашипела, плюясь маслом. Татьяна чертыхнулась, отпрыгнула.
— Да ну, какая баба, — успокоила она себя. — У него радикулит и простатит в начальной стадии. Кому он нужен, кроме меня?
Она машинально вытерла руки о передник и пошла в зал, проверить сервировку. Стол уже стоял разложенный, накрытый парадной белой скатертью. На серванте, среди хрусталя, пылился старый фотоальбом. Татьяна открыла его на случайной странице. Они с Игорем, молодые, смешные, на фоне ковра. У неё начес, у него — усы щеткой. Глаза горят.
«Куда всё делось? — подумала она. — Когда мы стали просто соседями по жилплощади?»
В замке заскрежетал ключ. Вернулся добытчик.
Игорь вошел, держа банку горошка как трофей. Лицо красное, одышка.
— Нашел! — выдохнул он. — Последнюю урвал, представляешь? Прямо из-под носа у какой-то тетки увел. Она меня прокляла, кажется.
Татьяна усмехнулась. Отлегло немного.
— Ладно, герой. Мой руки и садись картошку чистить. Не всё ж мне одной тут корячиться.
— Тань, — он замялся, топчась на пороге кухни. — У меня там... дело одно есть. Надо отъехать ненадолго.
Татьяна замерла с ножом в руке.
— Куда отъехать? Игорек, ты в своем уме? Три часа дня! Скворцовы к шести придут! Какое дело тридцать первого декабря?
— Ну... по работе. Шеф звонил. Там с документами напутали что-то, надо подпись поставить. Срочно. Иначе премию годовую не дадут.
Он врал. Татьяна поняла это сразу. По тому, как он отводил глаза, как теребил пуговицу на рубашке. Не умел он врать, никогда не умел. Уши у него краснели предательски. Вот и сейчас — пылают, как светофоры.
— Какая работа, Игорь? Офис закрыт с двадцать девятого. Ты же сам говорил.
— Да не в офис, — он начал раздражаться, голос повысился. — Надо встретиться с человеком, передать бумаги. Я быстро, Тань. Час — туда и обратно. Честно.
— А картошка? — глупо спросила она.
— Да почищу я твою картошку! Приеду и почищу! Ну что ты начинаешь, в самом деле? Новый год же! Дай мне час!
Он развернулся и, не дожидаясь ответа, схватил ключи от машины. Татьяна слышала, как он торопливо обувается, как хлопает входная дверь.
В квартире снова стало тихо. Только Барбара Брыльска с экрана вещала своим мягким голосом: «Ошибки учителей менее заметны, но в конечном счете они обходятся людям не менее дорого...»
Татьяна села на табуретку. Ноги вдруг стали ватными.
«Врет, — стучало в висках. — Врет, врет, врет. И не краснеет... То есть краснеет, но врет».
Куда он поехал? К кому?
Может, правда работа?
Она взяла телефон. Набрала номер его коллеги, Вадима Петровича. Они дружили семьями, Вадим был мужик простой, врать не станет.
— Алло, Вадим? С наступающим! Это Таня.
— О, Танюша! И тебя, и вас! Счастья, здоровья! Как там Игорек?
— Да вот... уехал куда-то. Говорит, шеф вызвал, бумаги подписать. Ты не в курсе, что за аврал такой?
В трубке повисла пауза. Такая плотная, что Татьяне показалось, будто связь оборвалась.
— Вадим?
— Тань... — голос коллеги изменился. Стал осторожным, вкрадчивым. — Ты что-то путаешь. Наша контора закрыта. Шеф вообще на Гоа улетел еще во вторник. Никаких бумаг.
— А... — Татьяна сглотнула ком в горле. — Понятно. Значит, я перепутала. Может, он про халтуру свою говорил. Ладно, извини, Вадим.
— Тань, у вас всё нормально?
— Да, конечно! Оливье режем, шампанское стынет. Всё прекрасно. Жене привет!
Она нажала «отбой» и швырнула телефон на стол. Он проехал по клеенчатой скатерти и ударился о сахарницу.
Значит, не работа.
Значит, всё-таки баба.
Татьяна встала. Ярость, холодная и злая, начала подниматься из желудка, вытесняя страх. Ах ты ж, кобель старый! У него, видите ли, дела! У него подпись! А жена тут стой у мартена, нарезай салаты, создавай уют, пока он...
Она схватила кастрюлю с картошкой, швырнула её в раковину. Вода плеснула на халат.
— Ну и черт с тобой! — крикнула она в пустоту. — Черт с тобой, Игорек!
Но плакать не стала. Некогда. Гости придут. Нельзя лицом в грязь ударить. Она умылась ледяной водой, похлопала себя по щекам.
«Так. Спокойно. Разберемся. Придет — устрою допрос. А сейчас — салат».
Она вернулась к нарезке. Нож стучал по доске ритмично, зло: тук-тук-тук. Как молоток судьи.
Прошел час. Полтора.
За окном начало темнеть. Зимний день короток, как память должника.
Игоря не было. Телефон его был «вне зоны доступа».
Татьяна уже почистила картошку, поставила запекаться курицу. Запах чеснока и специй поплыл по квартире, споря с запахом тревоги.
В 17:30 в дверь позвонили.
Татьяна вздрогнула. Неужели ключи забыл? Или гости раньше времени?
Она поправила прическу, вытерла руки и пошла открывать.
На пороге стоял не Игорь. И не Скворцовы.
Там стоял курьер. Парень в желтой куртке, с огромным рюкзаком за спиной. Весь в снегу (на улице, похоже, началась метель).
— Квартира 45? Дробышев Игорь Николаевич?
— Здесь такой живет, — настороженно сказала Татьяна. — Но его нет дома. Я жена.
— Вам доставка. Заказное письмо и пакет. Распишитесь.
— Какая доставка? Мы ничего не заказывали.
— Не могу знать. Отправитель — банк «Траст-Капитал». Лично в руки, но жене можно по доверенности... или если паспорт покажете.
Татьяна нахмурилась. Банк? Какой еще банк? У них с Игорем кредитов отродясь не было, они люди старой закалки: есть деньги — покупаем, нет — копим.
— Давайте, — она сходила за паспортом.
Курьер сунул ей плотный конверт формата А4 и маленькую коробочку, перевязанную резинкой.
— С наступающим! — бодро крикнул он и убежал вниз по лестнице.
Татьяна закрыла дверь. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать.
Она прошла на кухню, положила конверт на стол. Он выглядел официально и зловеще.
«Вскрывать? Не вскрывать? Чужие письма читать нельзя... Но мы же муж и жена. У нас всё общее».
Руки сами потянулись к клапану. Бумага хрустнула.
Внутри лежала выписка. И уведомление.
Татьяна пробежала глазами по строчкам, не понимая смысла. Цифры, цифры, много нулей... «Задолженность по кредитному договору №...», «Просрочка платежа...», «Уведомление о передаче дела в отдел взыскания...».
Сумма.
Татьяна протерла глаза. Ей показалось, что у неё двоится в глазах.
Три миллиона рублей.
Три. Миллиона.
Она села. Ноги подкосились окончательно.
Откуда? Зачем? На что?!
Машина стоит старая. Ремонта не было пять лет. Шубу она носит шестой сезон. Дача...
Она вспомнила коробочку, которую принес курьер вместе с письмом. Что там?
Сняла резинку. Открыла.
Там лежали ключи.
Связка ключей с брелоком в виде домика.
Это были ключи от их дачи. Но почему они пришли по почте? И почему они новые, блестящие?
В коробке была еще записка. Корявым почерком, наспех:
*«Игорь Николаевич, ключи от объекта по адресу СНТ "Ромашка", уч. 12, переданы новым владельцам для ознакомления. Сделка на регистрации. Просьба вывезти личные вещи до 5 января. С уважением, риелтор Максим».*
Мир покачнулся.
Татьяна схватилась за край стола, чтобы не упасть со стула.
Дача. Их дача. Её розы, которые она укрывала на зиму. Беседка, которую Игорь строил сам три года назад. Яблони, которые посадил еще её отец...
Продана.
Игорь продал дачу. Тайком.
И этих денег — судя по письму из банка — всё равно не хватило, чтобы покрыть какой-то чудовищный долг.
В духовке зашипела курица. Запах подгоревшего чеснока ударил в нос, вызывая тошноту.
Татьяна сидела, глядя на ключи и бумагу. В голове было пусто и звонко, как в битом колоколе.
Всё, что она знала о своей жизни, только что рухнуло. Рассыпалось в прах.
Тридцать первое декабря. Праздник. Оливье.
А у неё нет ни дачи, ни денег, ни мужа.
Потому что тот человек, который жил с ней последние тридцать лет, оказался чужим. Врагом.
Она не слышала, как открылась входная дверь. Не слышала шагов.
Очнулась, только когда Игорь вошел в кухню.
Он был бледен, растрепан. Куртку он так и не снял.
— Тань, я... там пробки, ужас просто, — начал он с порога, пытаясь улыбнуться. — Еле прорвался. Ну что, как там курица? Пахнет — обалдеть!
Он осекся.
Увидел конверт на столе. Увидел ключи. Увидел лицо жены.
Улыбка сползла с его лица, как старая штукатурка. Он посерел.
— Тань... — просипел он. — Это... это ошибка. Я сейчас объясню.
Татьяна медленно поднялась. Она чувствовала себя огромной, тяжелой, каменной.
— Ошибка? — переспросила она. Голос был тихим, ровным, страшным. — Три миллиона — это ошибка? Дача — это ошибка?
Она взяла со стола выписку из банка и швырнула ему в лицо. Листы разлетелись, как белые птицы.
— Говори, — сказала она. — Говори сейчас же, тварь. Куда ты дел деньги? На что ты профукал нашу жизнь?
Игорь прислонился к косяку. Вид у него был жалкий.
— Тань... я хотел как лучше. Я вложился... там тема была верная. Инвестиции. Криптовалюта. Ребята надежные, Вадим посоветовал... Ну, не этот Вадим, другой... Обещали двести процентов за месяц. Я хотел тебе машину купить. На юбилей. "Лексус". Ты же хотела "Лексус"?
— Какой "Лексус", идиот?! — заорала Татьяна так, что зазвенел хрусталь в серванте. — У меня прав нет! Мы на трамвае ездим!
— Ну, я думал... — он забормотал, сбиваясь. — Сначала всё шло хорошо. График рос. А потом... потом всё рухнуло. Биржа закрылась. Деньги зависли. Я взял кредит, чтобы отыграться. Думал, сейчас курс скакнет, я всё верну, и сверху будет... А оно вниз. И коллекторы начали звонить. Угрожали. Сказали, придут к тебе в школу. Я испугался, Тань. Пришлось дачу... срочно... за копейки...
Он сполз по косяку вниз, сел на корточки, обхватив голову руками.
— Прости меня, Тань. Я всё исправлю. Я найду вторую работу. Я таксовать пойду.
Татьяна смотрела на него сверху вниз. На его лысину, на трясущиеся руки, на грязные ботинки, которые опять пачкали пол.
Ей не было его жалко.
Ей было брезгливо.
Как будто она наступила в то самое, что принес на подошвах.
В дверь позвонили.
Настойчиво, весело. Три коротких, один длинный — фирменный звонок Скворцовых.
— Гости, — деревянным голосом сказала Татьяна. — Вставай. Вытри сопли.
— Тань, я не могу... — заскулил Игорь. — Как я им в глаза смотреть буду?
— Молча! — рявкнула она. — Встал и пошел открывать! У нас Новый год. У нас, сука, праздник!
Она развернулась к плите. Выключила духовку. Курица подгорела с одного бока, кожа лопнула, обнажив мясо.
«Символично», — подумала Татьяна.
Вечер превратился в ад.
Татьяна сидела за столом, прямая, как палка. Улыбалась, кивала, подкладывала гостям салат.
— Ох, Танюша, какая селедка! — нахваливала Ленка Скворцова, звеня браслетами. — А Игорек чего такой кислый? Не заболел?
— Устал, — четко произнесла Татьяна, глядя мужу прямо в переносицу. — Много работал. Год был... трудный.
Игорь пил. Пил водку, не закусывая, одну рюмку за другой. Глаза у него стали мутными, стеклянными. Он пытался шутить, но выходило невпопад и зло.
К десяти вечера приехала дочь с зятем.
Шум, гам, подарки. Внуков пока не было, но разговоры только об этом.
— Мам, пап! — щебетала дочь, Катька. — Мы тут подумали... Летом на даче ремонт затеем! Веранду перестроим, сделаем там детскую зону. Пап, ты поможешь?
Игорь поперхнулся шпротиной. Закашлялся так, что лицо посинело.
Татьяна замерла с чайником в руке.
— Конечно, поможет, — сказала она ледяным тоном. — Папа у нас мастер. На все руки. Особенно ломать.
Игорь бросил на неё испуганный взгляд. В его глазах читалась мольба: «Не сейчас. Только не сейчас».
Татьяна выдержала паузу. Ей хотелось ударить его этим чайником. Или просто встать и сказать: «Нет никакой дачи, Катя. Твой отец проиграл её в казино, как последний дегенерат».
Но она промолчала. Не ради него. Ради дочери.
— Чай будете? — спросила она.
Напряжение за столом росло. Гости начали чувствовать, что что-то не так. Воздух был наэлектризован. Ленка Скворцова косилась на Татьяну, потом на Игоря, переглядывалась с мужем.
— Ребят, может, музыку включим? — предложил Скворцов. — А то сидим, как на поминках.
— Включи, — кивнула Татьяна.
Включили телевизор. Там пели про "синий иней".
Игорь встал. Его шатало.
— Я... выйду покурить, — пробормотал он.
— Ты же бросил, пап? — удивилась Катя.
— Снова начал. Нервы.
Он вышел на балкон.
Татьяна сидела, комкая в руках салфетку.
«Что делать? — думала она. — Разводиться? В пятьдесят четыре года? Делить квартиру? А кредит? Три миллиона... Банк придет описывать имущество. Половина квартиры — его. Значит, половину заберут? Я останусь в коммуналке? С чужими людьми?»
Страх за будущее, липкий и холодный, сковал её.
Вдруг с балкона раздался грохот. И звон разбитого стекла.
Все вскочили.
Татьяна бросилась к балконной двери. Распахнула её.
Игорь стоял там, прижавшись спиной к перилам. Рядом валялась перевернутая банка с огурцами, которые Татьяна хранила там на случай салатов. Рассол растекался по бетону, смешиваясь со снегом. Осколки блестели в свете уличных фонарей.
Но страшнее всего было то, что Игорь держал в руках.
Он держал телефон. И смотрел на экран с таким выражением лица, будто увидел там собственную смерть.
— Что? — крикнула Татьяна, перешагивая через лужу рассола. — Что еще случилось?!
Игорь поднял на неё глаза. В них был ужас. Животный, первобытный ужас.
— Тань... — прошептал он. — Они... они звонят.
— Кто?!
— Те... коллекторы. Они знают, что мы все здесь. Они прислали фото.
Он повернул телефон к ней.
На экране была фотография. Их окна. Сделанная с улицы, прямо сейчас. Видно было силуэты гостей, ёлку, мигающие гирлянды.
И подпись:
*«Игорь Николаевич, долг платежом красен. У вас срок до полуночи. Или мы поднимаемся. У нас есть ключи от вашего домофона».*
Татьяна почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— До полуночи? — переспросила она.
Часы в комнате показывали 23:15.
Сорок пять минут.
— Что значит "мы поднимаемся"? — в дверях балкона появилась Катя. — Мам, пап, что происходит? Почему вы тут шепчетесь? И что это за огурцы?
Игорь вдруг дернулся, перегнулся через перила и посмотрел вниз, во двор.
— Они там... — выдохнул он. — Тань, там машина стоит. Черный джип. Я его раньше не видел.
Татьяна оттолкнула мужа, глянула вниз.
Действительно. У подъезда, прямо на тротуаре, перегородив проход, стоял огромный черный внедорожник. Мотор работал, фары горели, выхватывая из темноты падающий мокрый снег.
В машине открылась дверь. Вышли трое. Крепкие, в темных куртках.
Они посмотрели вверх. Прямо на их балкон.
— Закрой дверь! — закричала Татьяна, хватая дочь за руку и втаскивая её в комнату. — Игорь, заходи! Быстро!
Они ввалились в комнату. Гости замолчали. Музыка продолжала играть: «Новый год к нам мчится, скоро всё случится...»
— Таня, что стряслось? — Скворцов встал, держа вилку с наколотым грибом.
— Звоните в полицию, — сказала Татьяна. Голос её сорвался на визг. — Сейчас же!
— Какую полицию? Зачем?
— Затем, что к нам идут бандиты! — заорала она, и этот крик разорвал праздничную мишуру в клочья.
Игорь стоял у балконной двери, белый как мел.
— Не надо полицию... — прошептал он. — Они сказали... если менты — будет хуже. Они... они про Катю знают. И про внуков... которых еще нет.
Катя побледнела, схватилась за живот.
— Папа, ты о чем? Кто знает?
В этот момент в прихожей раздался звук.
Не звонок.
Скрежет.
Кто-то вставил ключ в замочную скважину.
Татьяна замерла. Все замерли.
У них были хорошие двери. Дорогие. Но замки... Замки Игорь менял месяц назад. Сам. Сказал, что старые заедают.
— Ты кому-то давал ключи? — спросила Татьяна шепотом, глядя на мужа.
Игорь сполз по стене на пол.
— Я... я потерял связку неделю назад. Думал, просто выронил... Тань...
Скрежет повторился. Замок щелкнул. Один оборот. Второй.
Дверь начала медленно открываться.
Из подъезда пахнуло холодом, табаком и бедой.
Татьяна схватила со стола первое, что попалось под руку. Тяжелую хрустальную вазу с фруктами.
— Идите в спальню! — крикнула она дочери и гостям. — Закройтесь там!
— Мама, нет! — закричала Катя.
— Быстро!
Дверь распахнулась полностью.
На пороге стоял человек в костюме Деда Мороза.
В красной шубе, с бородой, с мешком.
Он улыбался. Но улыбка была не добрая. Это был оскал.
А за его спиной, в темноте лестничной клетки, маячили те трое из джипа. Без маскарада. С битами.
— С наступающим, хозяева! — прогудел Дед Мороз басом, от которого задрожали стекла. — Должок заказывали? А мы принесли.
Он шагнул в квартиру. Его грязные сапоги оставили на коврике черные следы. Прямо поверх тех, что оставил Игорь утром.
Татьяна подняла вазу. Руки её не дрожали. В ней вдруг проснулась какая-то древняя, звериная сила. Сила самки, защищающей нору.
— Пошли вон, — сказала она тихо. — Или я вас здесь положу.
Дед Мороз рассмеялся.
— Ого! Боевая бабуля. Игорь Николаевич, а вы жену не предупредили, что залог — это не только дача?
Игорь, сидящий на полу, закрыл голову руками и завыл.
Татьяна посмотрела на него. Потом на Деда Мороза.
— Что еще? — спросила она. — Что еще он заложил?
Дед Мороз ухмыльнулся и достал из мешка не подарок. Он достал папку.
— Квартирку, Татьяна Сергеевна. Квартирку вашу. Генеральная доверенность-то у мужа была. Подделанная, правда, но нотариус у нас свой. Так что... С Новым годом, бомжи!
В эту секунду свет в квартире погас.
Кто-то вырубил рубильник на щитке.
Темнота накрыла их мгновенно.
Раздался женский визг, звон разбитого стекла и глухой удар.
А потом голос Игоря из темноты, совершенно другой голос — не жалкий, а жесткий и чужой:
— Ложись!
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.