— Андрей, помилуй, ведь это же дурно, дурно выглядит со стороны! — женщина, отягощенная бременем поздней беременности, тяжело перевела дух и вскинула полные, отекшие руки.
Ее взгляд, наполненный материнской тревогой, метался между двумя девочками. Одна из них, младшая, с натугой прижимала к груди пестрый ворох свертков, коробок и шуршащих пакетов — даров отцовской щедрости. Вторая же стояла чуть поодаль, пряча озябшие ладони в карманы ветровки, и лишь украдкой, из-под опущенных ресниц, скользила взглядом по чужому богатству.
— Оля, прошу тебя, не начинай эту старую песню, — голос мужчины звучал сухо и размеренно, словно стук метронома. — Мы же, кажется, расставили все точки над «i» еще на берегу. В воспитание твоей дочери я не вмешиваюсь, ты не касаешься моей. Наша общая забота — только тот, кто скоро появится на свет. А за своими отпрысками каждый приглядывает сам.
— Да, но пойми же… Это отдает какой-то мелочностью, — Ольга поморщилась, словно от зубной боли. — Когда я веду девочек гулять, я не делю их на «свою» и «чужую». Мороженое, карусели — всё поровну.
— Так ведь никто тебя за язык не тянул и кошелек открывать не заставлял, — звонко, с детской непосредственной жестокостью вклинилась в разговор дочь отчима.
Полина тихо вздохнула, выпуская в прохладный осенний воздух облачко пара. Соня ей не нравилась — слишком капризная, избалованная. Да и дядя Андрей, новоявленный глава семейства, теплых чувств не вызывал. Человек-функция, человек-калькулятор.
Однако четырнадцатилетняя Полина обладала мудростью, несвойственной её возрасту. Она понимала: сейчас не время для обид или демонстрации характера. Через пару лет она выпорхнет из этого гнезда, а маме еще жить и жить с этим мужчиной, растить общего ребенка. Маме нужен покой, а не скандалы на ветру. К тому же, Андрей, при всей своей эмоциональной скупости, был надежен, как скала, и уж точно лучше ее родного отца, исчезнувшего в тумане прошлого.
Поэтому Полина поспешила сгладить острые углы, натянув на лицо безмятежную улыбку:
— Мам, правда, всё в порядке. Мне ничего не хочется. Я же не маленькая, чтобы набивать живот леденцами и сладкой ватой до тошноты.
В глазах сводной сестры метнулась искра обиды. Соня болезненно переживала тот факт, что была на полгода младше, и Полина, зная эту уязвимость, порой с наслаждением нажимала на больную точку, подчеркивая свое «взрослое» превосходство.
Это была тонкая игра: чуть что — можно невинно похлопать ресницами, мол, «я ничего такого не имела в виду», зная, что Соня вспыхнет, как сухой хворост, и будет дуться неделю. Да, неблагородно. Но, как говорится, с волками жить — по-волчьи выть.
Андрей и Соня вошли в их жизнь полгода назад. Раньше они существовали где-то на периферии сознания: мама представляла Полине своего кавалера, они вежливо кивали друг другу при встречах. Но жили они в разных районах, словно на разных планетах, и орбиты их почти не пересекались.
Всё изменило известие о беременности Ольги. Андрей повёл себя достойно, с той мужской основательностью, которую так ценят женщины: предложил руку, сердце и совместный быт. Но, как в любом договоре, здесь был пункт, написанный мелким шрифтом.
— Лелечка, — говорил он тогда, сидя на их тесной кухне и помешивая чай, — давай сразу определим границы. Я не изверг, чтобы гнать чужого ребенка в приют или к бабушке в глушь. Понимаю: ни Соня от меня, ни Полина от тебя никуда не денутся, по крайней мере, пока школу не закончат. Но давай договоримся: каждый несет свой крест сам.
— Ты предлагаешь мне суп половниками считать? — горько усмехнулась тогда Ольга. — Вычислять, чья дочь съела лишний кусок хлеба?
— Не утрируй и не делай из меня монстра, — Андрей брезгливо поморщился. — Я говорю о глобальных вещах. Соню я могу отправить на море, купить ей дорогой телефон — это мое право и мои деньги. Наш общий родится — для него я тоже в лепешку расшибусь. Но уж прости, обеспечение Полины — это задача того, кто ее зачал, ну или твоя. Согласись, тебе бы тоже не понравилось, если бы я повесил тебе на шею содержание чужого ребенка.
Ольга думала иначе. Ее сердце было готово принять Соню как родную, не деля детей на сорта. Но в сухих доводах Андрея была железная логика. Полина, умная девочка, быстро уловила суть этой новой семейной конституции. И, по правде говоря, такой расклад её даже устраивал.
Дядя Андрей не баловал её подарками, не замечал её существования в финансовом плане, но зато и не лез в душу. Он не воспитывал, не читал нотаций, не требовал отчета. Он был вежливым соседом. В комнату к Полине он не заходил никогда, словно там была запретная зона, в то время как у Сони регулярно проводил ревизии, отчитывая дочь за незаправленную постель или бардак на столе.
Ольга была куда демократичнее: позволяла ночевки у подруг, смотрела сквозь пальцы на тройки в дневнике и брошенные на стул джинсы. «Захочет — уберет, — махала она рукой. — А криком только нервы жечь».
Семья сняла просторную трешку, сдав свои двухкомнатные квартиры в наем. Получилось своеобразное общежитие, где у каждого был свой угол. Полина получила комнату, где могла укрыться от мира. Казалось бы — живи да радуйся.
Но иногда, как сегодня на площади, холодность отчима колола сердце ледяной иглой. Полина помнила неписаные законы гостеприимства: если угощаешь своего, предложи и чужому. Это было впитано с молоком матери. Но Андрей, видимо, жил по каким-то иным, бухгалтерским уставам.
Может, у него немецкие корни? Или просто душа, застегнутая на все пуговицы? Полина не знала. Она лишь научилась не ждать.
Так текли дни, складываясь в месяцы и годы. Девятый класс остался позади, отгремел выпускной. Полина поступила в колледж в другом городе и перебралась под крыло к бабушке по отцу — Варваре Петровне.
Старушка, женщина с характером крутым и своенравным, внучку встретила, однако, с распростертыми объятиями.
— Хоть на старости лет живой голос в доме зазвучит, — ворчала она, накрывая на стол. — А то сынок-то мой непутевый, царствие ему небесное, допился до ямы, и слова доброго от него не дождалась. А ты, Полюшка, все ж родная кровь.
Ольга была спокойна: дочь под присмотром, в тепле и сытости. А после учебы Варвара Петровна вцепилась в внучку мертвой хваткой, уговаривая остаться в большом городе навсегда.
— Куда тебе ехать? — увещевала она, подливая чай из пузатого чайника. — У матери там младенец, пеленки, крик. Им там тесно, каждая комната на счету. А здесь у тебя — раздолье. Я не вечна, а тебе угол свой нужен.
И правда, условия были царские по сравнению с тесной родительской квартирой. Бабушка старалась как могла: пекла пироги, от которых по подъезду плыл дурманящий аромат сдобы, создавала уют.
Полина платила добром за добро. С первой же зарплаты купила стиральную машину — старенькую, но рабочую, чтобы бабушкины руки отдыхали. Потом вызвала электрика, заменила искрящие розетки. А через год затеяла ремонт: переклеила выцветшие обои, побелила потолки.
— Зря ты деньги в чужие стены вколачиваешь, — шипели коллеги на работе. — Бабка сегодня добрая, а завтра выгонит. Копила бы лучше на первый взнос.
— Ну и пусть, — пожимала плечами Полина. — Я не в стены вкладываю, а в благодарность. Человек меня приютил, обогрел. А те копейки, что я на обои потратила, на ипотеку все равно не хватит.
Она жила сегодняшним днем, не загадывая наперед. Знала: если что, есть мамина квартира, прописка, тыл.
Но судьба распорядилась иначе. Спустя пять лет Варвары Петровны не стало. И выяснилось, что за внешней суровостью скрывалась глубокая любовь: квартиру она завещала единственной внучке, Полине.
Две бабушкины дочери, тетки Полины, не общавшиеся с матерью десятилетиями, налетели как коршуны. Грозили судами, кричали, проклинали. Но завещание было составлено безупречно, комар носа не подточит. Нотариус лишь развел руками.
Так Полина неожиданно для себя стала хозяйкой просторной трехкомнатной квартиры в областном центре. Она стояла посреди гостиной, слушая тишину, вдыхая запах новой, своей жизни.
И именно в этот момент, когда прошлое, казалось, окончательно отступило, на экране телефона высветилось забытое имя. В её жизни снова объявился отчим...
...продолжение следует.