— Не так ты режешь. Ну кто так кубики кромсает? У тебя ж не оливье, а каша для беззубых выйдет. Дай сюда нож.
Нож был вырван из рук стремительно, даже воздух свистнул. Анна Петровна, грузная, в своём вечном цветастом халате, который пах жареным луком и старой пудрой, уже орудовала у доски. Стук-стук-стук. Агрессивно. Профессионально. Как будто врагов крошила, а не варёную картошку.
Ирина вытерла мокрые руки о передник. Ткань неприятно холодила живот. Хотелось сказать: «Режьте сами». Или: «Уйдите из моей кухни». Но вместо этого она молча отошла к раковине, где горой громоздилась грязная посуда.
Тридцать первое декабря. Четыре часа дня. За окном вместо обещанной новогодней сказки — серая, чавкающая жижа. Снег, выпавший утром, превратился в грязное месиво, по стеклу ползли мутные капли. В кухне было душно, как в парилке. На плите одновременно шкворчало, булькало и пыхтело. Вытяжка гудела, как взлетающий бомбардировщик, но толку от неё было ноль — запах перекаленного масла и варёной свеклы въедался в волосы, в кожу, казалось, даже в мысли.
— Ир! — донеслось из зала. — Там у пульта батарейки сдохли! Найди новые, а? «Ирония» сейчас начнётся!
Сергей. Муж. Лежит на диване, охраняет телевизор. У него законный выходной, у него праздник. У Ирины выходных не было последние лет двадцать. Смена в больнице закончилась вчера в восемь вечера, а вторая смена — у плиты — началась сегодня в шесть утра.
— Сейчас, — буркнула Ирина, не повышая голоса.
— Что «сейчас»? — Анна Петровна не оборачивалась, только локти ходили ходуном. — Мужик просит. Сходи да дай. И майонез достань ещё, этот жидкий какой-то, небось по акции брала, дешёвку? Я всегда говорила: скупой платит дважды.
Ирина открыла шкафчик. Батарейки выкатились из упаковки, одна упала на пол, закатилась под холодильник. Ирина опустилась на колени, шаря рукой в пыльной темноте. Пальцы наткнулись на что-то липкое, потом на холодный металл.
«Господи, дай мне сил не сдохнуть до курантов», — подумала она, глядя на плинтус, где отклеился уголок обоев.
— Нашла? — голос свекрови звучал уже над самым ухом. — Чего ползаешь-то? Спину застудишь, потом опять ныть будешь, что не можешь на дачу ехать. А картошку кто сажать будет? Я? В мои-то семьдесят?
Ирина встала. Колени хрустнули. В голове шумело — давление, наверное. Или просто недосып.
— Анна Петровна, я никогда не ною, — сказала она ровно, протягивая батарейки вошедшему в кухню Сергею.
Тот взял их, даже не взглянув на жену. Глаза в телевизор, рукой зацепил кусок колбасы с тарелки.
— М-м, докторская? Нормально. Мам, ты там с уткой поаккуратнее, в прошлый раз сухая была.
— Это у Ирки сухая, — фыркнула свекровь, сбрасывая нарезанную картошку в таз. — Я свой маринад сделала. Секретный. Ир, отойди от раковины, мне руки сполоснуть надо.
Ирина отступила к окну. Её кухня. Её квартира — ну, формально их с Сергеем, ипотеку ещё два года платить. Её продукты, купленные на её премию. Но хозяйкой здесь она себя не чувствовала. Анна Петровна приехала вчера вечером, «помочь». С двумя баулами, в которых были банки с соленьями (которые никто не ест) и парадно-выходное платье.
— Слушай, Ир, — Сергей замер в дверях, жуя колбасу. — Там Виталик звонил. Они с Ленкой думают заскочить часиков в десять. Я сказал — без проблем, места хватит.
Внутри у Ирины что-то оборвалось. Не сердце ёкнуло, нет. Просто желудок сжался в тугой узел. Виталик — двоюродный брат Сергея. Ленка — его жена, громкая, хамоватая баба, которая всегда критикует Иринин ремонт и, напившись, начинает петь песни "Шальной императрицы".
— Сережа, мы же договаривались, — Ирина сжала край подоконника так, что побелели костяшки. — Только свои. Тихий семейный ужин. Я устала. Я просто хочу посидеть, поесть и лечь спать.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулся муж. — Что ты начинаешь? Новый год же. Люди поздравить хотят. Куда я их дену? На пороге разверну?
— А у нас стульев не хватит, — тихо сказала Ирина.
— У соседей попросишь, — вмешалась Анна Петровна, вытирая руки полотенцем. Причём не кухонным, а тем, что висело для декора, с вышитыми снегирями. Ирина берегла его. Теперь на снегирях красовалось жирное пятно. — Ир, ну чего ты как бука? Молодые, весёлые. А ты вечно с постной миной. Потому у тебя и морщины уже возле губ, что не улыбаешься.
— Я не буду просить стулья, — Ирина смотрела на мужа. — Я не готовила на Виталика и Лену.
— Да что там готовить? — всплеснула руками свекровь. — Картошки больше сварим, банку огурцов моих откроем. Хлеба подрежь. Господи, проблема мирового масштаба! Всё, Серёжа, иди, не слушай её. Это у неё климакс, наверное, нервы ни к чёрту.
Сергей хмыкнул и ушёл. Звук телевизора стал громче. Женя Лукашин в сотый раз летел в Ленинград, а Ирина стояла и смотрела на грязную улицу. В стекле отражалось лицо свекрови — довольное, разрумянившееся от кухонного жара.
— Ты, Ир, давай-ка это... В магазин сбегай, — деловито скомандовала Анна Петровна. — Хлеба точно мало будет, если гости. И минералки возьми, Серёжке с утра пригодится. И салфетки, ты какие-то купила бумажные, рвутся сразу. Нормальные возьми.
— Я вчера два часа в очереди стояла.
— Ну так сегодня не стой. Прогуляешься, проветришься. А то кислая, как капуста. Я тут пока с уткой разберусь. Всё равно ты её пересушишь.
Ирина молча сняла передник. Бросила его на стул. Ткань сползла на пол, но она не стала поднимать.
В прихожей пахло сырыми ботинками. Сергей даже не потрудился поставить обувь на коврик, грязь растекалась по ламинату. Ирина натянула пуховик, застегнула молнию — та заела на середине, пришлось дергать. Шарф, шапка. Сумка.
— Карту мою возьми! — крикнул Сергей из комнаты. — Или у тебя наличка есть?
— Есть, — коротко ответила она.
Дверь захлопнулась, отсекая гул телевизора и запах жареного лука.
На улице было мерзко. Ветер швырял в лицо мокрые хлопья. Под ногами хлюпало. Ирина шла к «Пятёрочке», механически переставляя ноги. В голове было пусто. Звонкая, гулкая пустота.
Двадцать пять лет брака. Двадцать пять таких вот Новых годов. Сначала она старалась понравиться. Готовила холодцы по трое суток, крахмалила скатерти. Потом родились дети — сын сейчас в армии, дочь учится в Питере, не приехала, сессия. Когда дети выросли, Ирина думала — вот, поживём для себя.
«Для себя».
Она посмотрела на своё отражение в витрине аптеки. Тётка с сумками. Пуховик мешковатый, шапка сползла. Глаза тусклые. «Бука», как сказала Анна Петровна.
В магазине была давка. Люди хватали всё подряд: горошек, шампанское, мандарины, которые выглядели уже уставшими. Ирина взяла хлеб, воду. Рука потянулась к полке с дорогим шоколадом. Не для гостей. Для себя. Потом одернула руку. «Зачем? Всё равно не дадут съесть спокойно. Ленка сожрет под коньяк».
На кассе скандалила женщина — пробили мандарины по другой цене. Ирина смотрела на кассиршу — молодую девчонку с красными от усталости глазами — и вдруг почувствовала к ней острую, щемящую жалость. И к себе. И ко всем этим женщинам, которые сейчас тащат сумки, чтобы накормить тех, кто лежит на диванах.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение от дочери: *«Мам, с наступающим! Деньги перевела, купи себе что-то приятное, слышишь? Не на еду! Люблю»*.
Ирина закусила губу. Слёзы всё-таки проступили, горячие, злые. Она быстро вытерла их варежкой, размазывая тушь.
— Пакет нужен? — гавкнула кассирша.
— Нет. В руках донесу.
Обратно она шла медленно. Специально. Пусть они там посидят без хлеба. Пусть подождут. Она села на мокрую лавочку у подъезда. Пакет с минералкой врезался в пальцы. Из открытого окна второго этажа орала музыка.
«Я не хочу туда идти», — пронеслась ясная, кристально чёткая мысль.
Но ноги сами встали и повели к домофону. Привычка — страшная сила. Сильнее гравитации.
Лифт не работал. Опять. Пришлось тащиться на пятый этаж пешком. На третьем этаже Ирина остановилась перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле.
Она подошла к своей двери. Хотела вставить ключ, но поняла, что дверь не заперта. Замок заедал, Сергей обещал починить ещё месяц назад, но...
Ирина взялась за ручку, потянула на себя. Дверь открылась бесшумно — хоть петли она смазала сама неделю назад.
В квартире было тихо. Странно тихо. Телевизор работал, но звук был убавлен. Из кухни доносились голоса. Не обычный трёп, а какой-то приглушённый, заговорщицкий шепоток.
Ирина замерла в прихожей, не включая свет. Поставила пакет на пол. Бутылки тихо дзынькнули. Она замерла, вжав голову в плечи.
— ...да брось ты, мам, она не заметит, — голос Сергея. Ленивый, сытый. — Ирка в этих делах дура дурой. Скажем, что налог повысили или там, ремонт в подъезде.
— Ты смотри мне, не проболтайся, — голос Анны Петровны, жесткий, без тех сюсюкающих ноток, которые были при Ирине. — Квартиру на Виталика перепишем, пока цены на пике. А этой скажем, что сдаём. Деньги — мне на карту. Тебе-то зачем? Ты всё равно профукаешь. А я сохраню.
Ирина перестала дышать. Она прислонилась спиной к прохладной стене. О какой квартире речь? О бабушкиной однушке, которая досталась Сергею в наследство год назад? Они же договаривались: сдавать её, чтобы гасить ипотеку за эту, за трёшку, где они живут. Чтобы быстрее выплатить. Чтобы Ирина перестала брать дежурства по выходным.
— Мам, ну а если она узнает? — Сергей зевнул.
— Да кто ей скажет? Она дальше своей больницы и кухни носа не сует. Ломовая лошадь. Ей скажи «надо» — она и тянет. Я вот думаю, Серёж... Надо бы её после праздников к тётке Вале в деревню отправить. Пусть там за бабкой походит, говно повыносит недельку. А мы хоть поживём нормально, без её кислой рожи. Ленку с Виталиком позовём, караоке попоём.
— Ну, это жестко, мам.
— Жестко? — свекровь хмыкнула. Слышно было, как она пробует что-то с ложки. — М-м, вот теперь маринад нормальный, не то что её преснятина. Жестко, сынок, это когда ты без штанов остаёшься. А я о тебе забочусь. Эта-то, Ирка твоя, она ж стареет. Через пару лет вообще развалится. На лекарства работать будешь? А так у нас подушка безопасности. Квартирка на Виталике, денежки у меня. Глядишь, и молодую найдёшь. Посвежее.
Повисла пауза. Слышно было только, как Женя Лукашин по телевизору поёт про «если у вас нету тёти».
— Ладно, мам, ты это... давай не будем про молодую. Лень мне. Привык я.
— Привык он. Тьфу. Ладно, неси бокалы, сейчас пробу снимать будем. Коньячок-то я её нашла, который она в шкаф припрятала. Хороший, армянский. Небось, врачи подарили. Нечего добру пропадать, пока она там по грязи шлёпает.
Звон стекла. Бульканье жидкости.
Ирина стояла в тёмной прихожей. Руки не дрожали. Наоборот. Тело стало каким-то каменным, тяжёлым, но очень устойчивым. Жалость к себе исчезла. Её выжгло чем-то другим. Холодным, расчётливым, злым.
«Ломовая лошадь».
«Развалится».
«Квартиру на Виталика».
«Коньяк выпьем».
Она медленно, очень медленно наклонилась к пакету. Вытащила бутылку минералки. Взвесила в руке. Пластик был холодным.
Она могла бы сейчас ворваться. Устроить скандал. Кричать, бить посуду. Вышвырнуть их обоих.
Но тогда она останется истеричкой. «Климакс, нервы», как сказала свекровь. И Сергей будет смотреть на неё как на больную, а потом тайком всё равно сделает по-матерински.
Нет.
Скандал — это для слабых. Для тех, у кого есть надежда, что их услышат.
У Ирины надежды не осталось.
Она тихо, стараясь не шуметь молнией, расстегнула пуховик. Повесила его на крючок. Пригладила волосы перед зеркалом. В полумраке её глаза блестели странно, сухо.
Она прошла в ванную. Включила воду — громко, чтобы слышали. Умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало.
— Сюрприз, значит, — прошептала она своим бледным губам. — Будет вам сюрприз.
Вышла из ванной уже другой походкой. Не шаркающей, усталой походкой медсестры после смены. А твердой.
Зашла в кухню.
Анна Петровна и Сергей сидели за маленьким столом, уже пригубив из пузатых бокалов. На столе стояла открытая коробка конфет — тех самых, дорогих, которые Ирина купила неделю назад и спрятала «на первое число».
— О, явилась, — Анна Петровна даже не поперхнулась. — Долго ходишь. Хлеб купила?
— Купила, — Ирина положила буханку на стол. Звук получился тяжёлым, глухим.
— Ну чего стоишь? Режь давай. И утку проверяй, я духовку убавила, а то сгорит к чертям.
Сергей прятал глаза. Ему было неудобно, но не стыдно. Просто неудобно, что жена смотрит на него в упор.
— Серёж, — голос Ирины был мягким. Бархатным. Таким она говорила с буйными пациентами перед тем, как вколоть галоперидол. — А дай мне телефон свой. Мой разрядился, а мне Наташке позвонить надо, поздравить.
— А? — Сергей встрепенулся. — Да вон, на подоконнике лежит. Бери.
Ирина взяла смартфон. Пароль она знала — год рождения его матери. Как символично.
Она отошла к окну, якобы ловя сеть. Быстро открыла приложение банка.
Так и есть. Уведомление от Росреестра. Сделка на регистрации. Дарение. На Виталия. И перевод — крупная сумма, вчерашним числом, на карту Анны Петровны. «Возврат долга», — написано в комментарии. Какого долга? Это были деньги, отложенные на обучение дочери.
Пальцы Ирины порхали над экраном.
Скриншот.Удалить из исходящих.
Скриншот перевода. Отправить. Удалить.
— Ну ты скоро там? — нетерпеливо спросила свекровь. — Давай салаты заправляй, Виталик уже едет.
Ирина положила телефон обратно.
— Скоро, Анна Петровна. Очень скоро.
Она подошла к плите. Открыла духовку. Жар ударил в лицо. Утка была великолепна — золотистая, лоснящаяся жиром. Анна Петровна, надо отдать должное, готовить умела.
— Шикарная утка, — сказала Ирина.
— Учись, пока я жива, — хмыкнула свекровь, опрокидывая в рот остатки коньяка.
Ирина взяла большое блюдо. Выложила утку. Украсила её печёными яблоками. Аккуратно, веточка к веточке, разложила зелень. Это был шедевр. Центр стола. Символ семейного благополучия.
Она поставила блюдо на стол.
— Красота, — одобрил Сергей, потирая руки. — Жрать охота — сил нет. Может, начнём? Виталика подождём, но закусить-то можно?
— Можно, — кивнула Ирина. — Только я переоденусь сначала. Праздник всё-таки.
Она ушла в спальню.
Там она достала из шкафа не платье. Она достала спортивную сумку. Большую, вместительную.
Бросила туда документы: паспорт, диплом, документы на эту квартиру (свою долю), свидетельство о браке. Шкатулку с золотом (мамины серьги, цепочку). Ноутбук. Зарядку. Сменное белье. Джинсы.
Всё это заняло ровно четыре минуты.
Она переоделась. Не в халат. В плотные джинсы и тёплый свитер. Удобные ботинки.
Вернулась в кухню.
— Ты чего это вырядилась? — удивилась Анна Петровна, накладывая себе салат. — В поход собралась?
— Почти, — улыбнулась Ирина. — Серёж, у меня для вас сюрприз. Новогодний.
Муж расплылся в улыбке, масляной от майонеза.
— Да ты что? Подарок купила? Я ж говорил, мам, она у меня заботливая.
— Лучше, — сказала Ирина. — Я решила, что вы правы. Я действительно очень устала. И мне нужно отдохнуть.
Она подошла к столу. Взяла блюдо с уткой. Тяжёлое, горячее, пахнущее праздником.
— Ира, ты чего? — насторожилась свекровь. Вилка в её руке замерла на полпути ко рту.
— Я подумала, что вам будет тесно. Втроём. Со мной, с Виталиком и с Леной. Стульев-то не хватает.
Ирина шагнула к мусорному ведру. Нажала педаль ногой. Крышка поднялась.
— Ира! — взвизгнул Сергей.
Ирина одним плавным движением перевернула блюдо.
Утка, брызгая жиром и яблоками, с влажным шлепком ухнула в мусорный пакет. Сверху посыпались картофельные дольки.
Тишина в кухне стала звенящей. Слышно было только, как капает вода из крана.
Дзынь. Дзынь.
— Ты... ты что, очумела?! — Анна Петровна вскочила, опрокинув стул. Лицо её пошло красными пятнами. — Ты что натворила, идиотка?!
Ирина спокойно поставила пустое, жирное блюдо обратно на стол. Прямо перед мужем.
— Приятного аппетита, — сказала она.
— Ты пьяная, что ли? — Сергей смотрел на неё выпученными глазами. — Мать старалась, готовила...
— Мать старалась квартиру переписать, — чётко, раздельно произнесла Ирина.
Сергей поперхнулся воздухом. Анна Петровна замерла с открытым ртом, похожая на рыбу, выброшенную на лед.
— Я всё слышала, — Ирина облокотилась на стол, нависая над ними. — И про "ломовую лошадь". И про деревню. И про Виталика.
— Ира, ты не так поняла... — заблеял Сергей, пытаясь встать.
— Сидеть! — рявкнула она так, что он плюхнулся обратно. — Я всё поняла правильно. Двадцать пять лет я обслуживала этот цирк. Хватит. Представление окончено.
Она пошла в коридор, подхватила сумку.
— Ты куда собралась? — визжала сзади свекровь. — На ночь глядя! Кому ты нужна, старая дура! Вернись сейчас же! Убери всё это!
Ирина обувалась. Руки двигались быстро, чётко. Шнурок, узел. Молния. Шапка.
— Квартира на продаже, — бросила она, не оборачиваясь. — Моя доля. Я завтра подаю на развод и на раздел имущества. С ипотекой разбирайся сам, Серёжа. На деньги мамочки. Ах да, вы же их Виталику отдали. Ну, удачи.
— Ира! Стой! — Сергей выбежал в коридор, хватая её за рукав. — Ты что, серьёзно? Из-за ерунды? Ну ляпнула мама, ну с кем не бывает! Куда ты пойдёшь? Новый год же!
Ирина стряхнула его руку. Брезгливо, как таракана.
— Я пойду туда, где меня считают человеком.
Она распахнула входную дверь. Холодный воздух ударил в лицо, выбивая запах перегара и лжи.
И тут лифт звякнул. Двери разъехались.
На площадку вышли Виталик и Лена. С пакетами, с гитарой, румяные, пьяные.
— О-о-о! Ирка! — заорал Виталик. — С наступающим! А ты куда? Встречать нас выбежала?
Лена, в шубе нараспашку, захохотала:
— А мы тут с сюрпризом! Шампанского море!
Ирина посмотрела на них. На эту пьяную, весёлую орду, которая сейчас вольется в её (бывшую) квартиру, чтобы жрать её салаты и сидеть на её диване.
— Проходите, — сказала она, пропуская их и удерживая дверь ногой. — Вас там очень ждут. Утка... просто огонь.
— Ну ты даешь, хозяюшка! — хлопнул её по плечу Виталик.
Они ввалились в квартиру, наполняя её шумом и запахом дешёвых духов.
Ирина вышла на площадку. Дверь за ней захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Она осталась одна на лестничной клетке. Тишина. Грязный пол. Мигающая лампочка.
Идти ей было некуда.
Дочь в Питере. Подруги с семьями. Гостиница? Денег на карте — кот наплакал, всё ушло на стол.
А на улице минус два и слякоть.
Ирина медленно спускалась по лестнице. С каждым шагом эйфория от поступка уходила, уступая место липкому, холодному страху. Что она наделала? Куда она сейчас?
Она вышла из подъезда. Ветер швырнул в лицо горсть мокрого снега. Во дворе кто-то уже запускал фейерверк. Ба-бах! Разноцветные искры, визг детей.
Ирина отошла в тень, к старой трансформаторной будке, чтобы не стоять на виду. Достала телефон. 21:45.
Вызвать такси? Куда? На вокзал? Пересидеть там ночь?
Вдруг телефон в руке завибрировал. Звонок. Неизвестный номер.
Она хотела сбросить — мало ли, спам, поздравления от банка. Но палец сам скользнул по зеленой кнопке.
— Алло? — голос у неё был севший, чужой.
— Ирина Николаевна? — мужской голос. Низкий, спокойный. Очень уверенный. И смутно знакомый, но откуда-то из очень далекого прошлого. — Это Волков. Андрей Волков. Помните такого?
Ирина замерла. Волков? Андрей?
Двадцать семь лет назад. Мединститут. Тот самый Андрей, который звал её на Камчатку, а она выбрала "надежного" Сергея.
— Помню, — выдохнула она.
— Я знаю, что поздно. И знаю, что это звучит как бред сумасшедшего, — голос в трубке стал жёстче. — Но я стою у вашего подъезда. На черном джипе. И я знаю, что вы сейчас вышли. Я видел вас.
Ирина подняла глаза.
В десяти метрах от неё, мигая аварийкой, стоял огромный черный внедорожник. Стекло медленно поползло вниз.
— Садитесь, Ира, — сказал Андрей, не глядя на неё, а глядя прямо перед собой. — У нас мало времени. Сергей уже звонит в полицию. Он заявил, что вы украли золото и документы и сбежали в состоянии аффекта.
— Что?.. — ноги у Ирины подкосились.
— Садитесь. Быстро. Если они вас сейчас перехватят, вас увезут в психиатрию. У свекрови там связи, вы же знаете. Она это планировала давно, просто повод искала.
Ирина посмотрела на окна своей квартиры. Там мелькали тени. Кто-то махал руками. Свет вспыхивал и гас.
Она перевела взгляд на машину. На мужчину, которого не видела полжизни.
— Почему вы здесь? — спросила она.
— Потому что вы написали мне. Три дня назад.
Ирина похолодела. Она никому не писала. Она вообще не помнила, чтобы...
— Я не писала...
— Садитесь! — рявкнул он.
Дверь подъезда с грохотом распахнулась. Оттуда выскочил Виталик, за ним, спотыкаясь, бежал Сергей.
— Вон она! Держи её! — заорал свекровь с балкона пятого этажа. — Она больная! Вязать её надо!
Ирина больше не думала. Она рванула ручку тяжёлой двери джипа, запрыгнула в салон, бросила сумку в ноги.
— Поехали!
Машина взревела, срываясь с места, обдавая грязью бегущего Виталика.
Ирина вжалась в кожаное кресло. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела в боковое зеркало, как уменьшаются фигурки мужа и его брата, как удаляется её дом, её окна, её жизнь.
— Не бойтесь, — сказал Андрей, выруливая на проспект. — Самое страшное уже позади. Или впереди. Это как посмотреть.
Он повернулся к ней. На виске у него был шрам. Глаза были цепкие, холодные.
— А теперь, Ира, расскажите мне, откуда у вас ключ от банковской ячейки вашей свекрови? Тот самый, фото которого вы мне прислали.
— Я... я не присылала... — прошептала Ирина.
Андрей усмехнулся. Недобро.
— Значит, кто-то играет от вашего имени. И этот кто-то очень хочет, чтобы вы сегодня исчезли. Но мы им помешаем. Шампанское будете? В бардачке.
Ирина открыла бардачок. Там лежал пистолет. И маленькая бутылка "Вдовы Клико".
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.