Тихий воскресный вечер. Олеся с наслаждением утонула в углу дивана, обняв кружку с имбирным чаем. После недели аврала на работе это была первая минута настоящего покоя. В её собственной квартире, подаренной родителями на защиту диплома пять лет назад. Тут всё было её: светлые стены, немного неуклюжая, но милая картина с подсолнухами, написанная ею же, бардак на книжной полке – благородный, творческий бардак.
Ключ щёлкнул в замке. Это был Сергей, её муж. И не один. Ещё до того, как дверь открылась, по коридору разнёсся знакомый, пронзительный голос.
—…а я ему говорю, ну кто так картошку хранит? В целлофане! Она же задыхается и гниёт сразу! Современные-то ничего не знают!
В прихожую, как торпеда, вошла её свекровь, Галина Петровна. За ней, понуро, как всегда, плелся Сергей, избегая встретиться взглядом с женой.
—Мама заглянула — буркнул он в пол, снимая куртку.
—Не заглянула, а приехала проведать и проверить! — поправила его Галина Петровна, уже оценивающим взглядом окидывая прихожую. Её глаза задержались на небольшой лужице от растаявшего снега с её сапог.
—Олеся, дорогая, а где половик? На паркет вода капает, он вздуется. Всё имущество просвистите.
—Здравствуйте, Галина Петровна, — сказала Олеся, медленно поднимаясь с дивана. — Половик в стирке. Сейчас принесу тряпку.
—Не надо, я сама, — свекровь махнула рукой с видом мученицы, уже снимая пальто и вешая его на крючок, который Олеся отвела для легких плащей. — Иначе так и будет лужа. Серёженька, куда мне пройти?
Не дожидаясь ответа, она проследовала на кухню. Олеся перевела взгляд на мужа. Он делал вид, что развязывает шнурки на ботинках с необычайным вниманием.
Началось, как всегда. Галина Петровна, устроившись за кухонным столом, вела монолог, в котором всё было неправильно: слишком слабый чай («вода-водичка, никакой пользы»), неправильные сырники, которые Олеся купила утром в кулинарии («раньше сами делали, из творога, а не из этой химии»), и, конечно, беспорядок.
—Книжки эти… по всем углам, — покачала она головой, тыча пальцем в сторону гостиной. — Пыль собирают. И зачем столько? Одну прочитал – отдай другому. А то как Плюшкин какой.
—Это моя библиотека, Галина Петровна, — мягко, но твёрдо сказала Олеся. — Я с ними работаю.
—Работа, не работа… А ребёночка когда планируем? Тебе уже двадцать восемь, биологические часы тикают. А ты всё книжки да работа. Квартира большая, пустует. Ребёнку была бы отличная комната.
Олеся сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели. Это была их больная тема с Сергеем. Он тоже хотел детей, но всячески уклонялся от конкретных разговоров о том, когда и как. А его мать использовала это как универсальное оружие.
—Мы решим это с Сергеем, когда будем готовы, — произнесла Олеся, глядя прямо на мужа.
Сергей уставился в свою тарелку с сырником, будто там был зашифрован ответ на все вопросы вселенной.
—Серёжа готов! — оживилась Галина Петровна. — Он всегда мечтал о большой семье. Это ты не готова, карьеру строить вздумала. А кто семью кормить будет, если он на заводе простой инженер? Твои книжки?
—Мама, хватит, — беззвучно прошептал Сергей, но так, что его никто не услышал, кроме, может, тарелки.
—Что, сыночка?
—Ничего, мам. Чай хороший.
Олеся почувствовала, как знакомый комок обиды и бессилия подкатывает к горлу. Так было всегда. Каждый визит Галины Петровны превращал её дом в поле боя, где она сражалась в одиночку. А её союзник, её муж, сидел в окопе молчания, зарывшись головой в песок.
На этот раз она не стала дожидаться конца спектакля. Встала, отнесла свою кружку в раковину.
«Извините, у меня отчёт доделать. Рабочий. На деньги, которые кормят семью».
И ушла в кабинет, бывшую третью комнату, которую она обустроила под свой мини-офис. За спиной наступила оскорбительно-громкая тишина, а потом возобновился шёпот, в котором явственно слышалось: «…и характер ещё какой… тебе, Сережа, с такой тяжело…»
Через час они уехали. Сергей, перед уходом, заглянул в кабинет.
—Она же не со зла… Она просто переживает.
Олеся не оторвалась от монитора.
—Она переживает. А ты что делаешь?
—Что? Ну, я же… Она же мама. Её не переделаешь.
—Меня переделать проще, да?
Он ничего не ответил. Просто вздохнул и закрыл дверь.
На следующий день Олеся проснулась с холодным, кристально-ясным ощущением внутри. Она смотрела на спящего Сергея и не чувствовала ничего, кроме усталости и острого желания тишины. Тишины в её собственном доме. Она больше не могла жить в треугольнике, где она — вечная обвиняемая, его мать — прокурор, а муж — немой свидетель, который в душе всегда на стороне обвинения.
***
За завтраком, спокойно намазывая масло на тост, она сказала:
—Сергей, я хочу развестись.
Он поперхнулся кофе.
—Что? Из-за вчерашнего? Олесь, да ладно, мама просто…
«Не просто. И не только из-за вчерашнего. Из-за всех вчерашних дней, когда ты молчал. Я устала бороться за свой покой в одиночку. Я не выношу, что в моём доме меня постоянно судят, а ты — мой муж — даже пальцем не пошевелишь, чтобы меня защитить».
«Но что я могу сделать? Она же старенькая!»
—Увезти её на такси после первого оскорбительного комментария. Сказать: «Мама, в этом доме хозяйка Олеся, и мы живём так, как нам нравится». Хотя бы не сидеть, уткнувшись в тарелку! Ты не сделал ничего. Значит, ты согласен с ней. Значит, ты тоже считаешь, что я — плохая жена, которая неправильно готовит, неправильно убирает, неправильно живёт. Я не хочу так больше».
Он пытался возражать, уговаривать, потом злиться. Но Олеся была непоколебима. Холодная решимость, пришедшая ночью, не таяла. Через неделю он, хмурый и обиженный, собрал свои вещи и переехал к матери, огрызаясь на прощание: «Одумаешься! Без меня ты в этой своей квартире с ума сойдёшь от одиночества!
Одиночества не было. Была тишина. Божественная, целительная тишина. Олеся переставила мебель, купила дерзкое оранжевое кресло, которое он бы никогда не разрешил, и завела кактус. Она жила. Для себя.
***
Ровно через месяц, в субботу утром, раздался настойчивый, знакомый дверной звонок. Олеся, в растянутом свитере и спортивных штанах, открыла. На пороге стояла Галина Петровна. И не одна. За ней, на площадке, дожидался таксист с двумя огромными, потрёпанными чемоданами.
—Ну, помогайте заносить! — бросила свекровь через плечо таксисту и, не дожидаясь приглашения, вошла в квартиру, как торжествующий полководец.
—Галина Петровна? Что происходит?
—Что, что, — фыркнула женщина, оглядывая новое кресло с нескрываемым презрением. — Приехала наводить порядок. Раз Серёжа к тебе возвращаться не хочет с твоим-то характером, буду жить тут я. За ним присмотрю, когда он соскучится. А то тут без присмотра совсем бардак.
Олеся остолбенела.
—Вы… будете жить здесь? В моей квартире?
—В нашей! — поправила её Галина Петровна, уже направляясь в гостевую комнату. — После развода Серёже положена половина. Законно! А раз он пока не хочет тут жить, его долей буду пользоваться я. Как мать. Пока вы не продадите это гнёздышко и не поделите деньги по-честному. Так что устраивайся. Я не уеду, пока всё не будет по справедливости.
Таксист, смущённо переминаясь с ноги на ногу, занёс чемоданы в коридор. Галина Петровна величественно протянула ему купюру.
***
Олеся наблюдала за этим безобразием, и первоначальный шок стал медленно вытесняться ледяной, всепоглощающей яростью. Она дождалась, когда дверь за таксистом закрылась.
—Галина Петровна, вы сейчас же забираете свои чемоданы и уезжаете.
—Не уеду, и не пытайся меня запугать. Я свои права знаю. Квартира, нажитая в браке — совместно нажитое!
—Эта квартира была подарена мне моими родителями ДО брака. У меня есть дарственная, заверенная нотариусом. Она не является совместно нажитым имуществом. Сергею здесь не принадлежит ни сантиметра. А значит, и вам — тем более.
—Врёшь всё! — голос свекрови зазвенел истеричной ноткой. — Хочешь моего сыночку обобрать! Он столько лет с тобой прожил, вкладывался!
—Он вкладывался в коммуналку и продукты, что мы ели вдвоём. Ремонт здесь делали на мои премии. Ваши чемоданы — за дверью. У вас есть пять минут.
Галина Петровна не двинулась с места. Вместо этого она опустилась на диван в гостиной, сложила руки на груди и заявила:
—Я никуда не уйду. Буду здесь жить. Можешь вызывать кого хочешь.
***
Олеся больше не стала тратить слова. Она прошла в спальню, взяла телефон и набрала полицию.
—Здравствуйте. Да, к мне в квартиру проник посторонний человек, отказывается её покидать, утверждает, что будет здесь жить против моей воли. Да, это моя собственность. Прошу прислать наряд.
Услышав это, Галина Петровна вскочила с дивана, лицо её побагровело.
—Ты что, полицию вызываешь?! На свою свекровь?! Да я тебя!..
—Вы – человек, который незаконно проник и пытается захватить моё жильё. Больше ничего», — холодно сказала Олеся, запираясь в кабинете.
Через пятнадцать минут раздался звонок в домофон. Двое участковых, молодой и постарше, выслушали Олесю, попросили документы на квартиру. Она принесла дарственную и свой паспорт с пропиской. Затем они вошли в гостиную, где Галина Петровна, увидев форму, тут же перешла в роль несчастной, обманутой старушки.
—Ой, миленькие, защитите! Невестка меня, старую, на улицу выгнать хочет! Сынок мой с ней развёлся, а она его долю квартиры присвоить желает!
—Ваш сын здесь прописан? — спросил старший участковый, изучая документы.
—Нет, он… он временно у меня. Но он имеет право!
—На основании чего вы находитесь в этой квартире? — обратился он уже к Галине Петровне.
—Я… я мать! Я имею право за сына постоять!
—Гражданка, вы не являетесь собственником, не зарегистрированы здесь и находитесь против воли хозяйки. Это самоуправство. Вас прошу покинуть помещение.
—Не уйду! Это наш семейный спор!
—Семейный спор решается в суде, а не через незаконное вселение, — твёрдо сказал полицейский. — В последний раз вас вежливо прошу собрать вещи и выйти. В противном случае вы будете задержаны за самоуправство, и мы принудительно вас выведем.
Лицо Галины Петровны исказилось от бессильной ярости и шока. Она действительно не ожидала такого оборота. Она рассчитывала на скандал, на слёзы, на давление – на всё, что работало в её семье. Но не на холодный буква закона и людей в форме.
—Вы… вы не имеете права! Я больная старуха!
—Если вам нужна медицинская помощь, мы вызовем «скорую», — без тени эмоций ответил второй участковый. — Собирайтесь.
Понимая, что игра проиграна, Галина Петровна, бормоча проклятия под нос, с невероятным театральным страданием стала запихивать свои вещи обратно в чемоданы. Олеся молча наблюдала, стоя у двери в кабинет. Ни капли жалости она не чувствовала.
Когда чемоданы были выволочены в подъезд, старший участковый обратился к Олесе:
—Гражданка, советую сменить замки, если у вашего бывшего мужа или его родственников остались ключи. И в случае повторных попыток – сразу звоните.
—Спасибо. Обязательно.
Дверь закрылась. Олеся прислонилась к ней спиной. В квартире снова была тишина. Её тишина. В ней не было ни злорадства, ни триумфа. Была только глубокая, бездонная усталость и понимание, что она сделала единственно возможное. Она защитила свой дом. Не только стены, но и то священное право на покой и безопасность, которое должно быть у каждого человека в его крепости.
На следующий день она вызвала мастера и поменяла все замки. А вечером, сидя в своём оранжевом кресле, она смотрела на кактус и думала, что иногда один звонок в полицию стоит тысячи оправданий перед теми, кто никогда не хотел слушать.